ОТЕЦ: АМБАССАДОР РЕАЛЬНОСТИ

Выдержка из доклада «Отец как амбассадор/посланец реальности», представленного автором на конгрессе «Родителями не рождаются… ими становятся. Переход от пары к семье», состоявшемся в Савоне 12 марта 2016 года.

Новостные сюжеты последнего времени заставляют нас задаться вопросом об абсолютно стратегической роли, поскольку именно роль родителя позволяет человеку стать личностью, обладающей достаточным психическим равновесием, чтобы жить без чрезмерных страданий и иметь возможность реализовать, в соответствии с принципом реальности, свои самые сокровенные желания, что лично мне кажется приемлемым определением «нормальности».
В средствах массовой информации происходит глобальное распространение иррационального, – такая скандально организованная защита нарциссизма, что сегодня я вынужден пересказывать концепции, которые, возможно, покажутся тривиальными для многих присутствующих психологов. Но колоссальное давление этой полубредовой галдящей массы самопровозглашённых экспертов из социальных сетей грозит поколебать даже основы разума.
Когда бред разделяют огромные массы людей, он перестает считаться таковым: примером могут служить фундаменталистские фазы религий и идеологий, в которых во имя непоколебимой самореферентной уверенности можно убивать не только без вины, но даже с чувством служения «абсолютной справедливости». Нацистские лагеря уничтожения, коммунистические ГУЛАГи, этнические чистки, современный ИГИЛ — все это результат подобных заблуждений. Но, возвращаясь к теме нашей конференции, мы можем сформулировать вопрос: «Силен ли родитель?» Не считая огромной несоразмерности приводимых в действие физических сил, а здесь речь идет о человеческом психизме, мы без труда ответим: «Да, это так».
Родители могут свести ребенка с ума. Достаточно обратиться к исследованиям Грегори Бейтсона о двойной связи, которая, как считается, является одной из определяющих причин шизофрении. Как известно, так называемая «двойная связь/двойное послание/противоречие» – это ситуация, когда в общении между двумя людьми, связанными близкими и важными эмоциональными отношениями, возникает неразрешимый конфликт между эксплицитным, вербальным уровнем дискурса и невербальным, метакоммуникативным уровнем (тон голоса мимика, модуляции взгляда, жесты, установки), причем ситуация такова, что у получателя сообщения нет ни малейшей возможности определить, какое из двух сообщений истинно (поскольку они находятся в явном противоречии), ни даже указать на это несоответствие.
Мать, которая говорит ребенку: «Я тебя люблю!», одновременно напрягаясь и отталкивая его от себя, если, конечно, такое поведение повторяется, жестко и стереотипно, загоняет ребенка в неразрешимую мучительную петлю. Эмпатически ребенок уловил дистанцирование и отталкивание матери, но на явном уровне это не только отрицается, но и опровергается. Если ребенок прислушивается к своему метакоммуникативному восприятию, то он должен не только признать, что мать, от которой зависит его жизнь, ненавидит его, но и то, что она ему лжет. Точно так же, если он принимает явную коммуникацию («Я тебя люблю»), он должен признать ошибочность своих перцептивных способностей и потерять всякую веру в них. Результатом этого обычно является мучительное колебание между двумя восприятиями, которое часто разрешается путем расщепления его формирующегося Эго. Я провел этот краткий обзор с вами, чтобы напомнить всем, что родители держат в своих руках разум своих детей.
Следует помнить, что человек проходит тяжелый и полный страданий период созревания своего психического аппарата, который ведет его от ситуации, когда в его сознании существуют лишь частичные объекты, которые он, вероятно, наследует и получает внутриутробно и о которых ему становится известно во время почти непрерывных внутриутробных фаз сновидений, ко взрослой фазе, когда человек признает существование объектов, отличных от него самого, не подпадающих под его власть и не отвечающих его желаниям. То есть происходит переход от нарциссизма к рассмотрению/проверки реальности.
Именно отцовская фигура разрывает союз матери и ребёнка – так называемую фазу слияния, в которой ребёнок переживает себя как единое целое с матерью, фазу, в которой (если не происходит нарушений) он воспринимает материнское присутствие как источник полной и постоянной доступности. Это первичное психическое состояние ещё больше усиливается в период грудного вскармливания и, если бы не было прервано «травматическим проникновением третьего» – отца, то ребёнок так и не научился бы воспринимать опыт ограничения. Без этого опыта он оказался бы неспособен жить в реальном мире, который неизбежно состоит из отказов, отсрочек удовлетворения и фрустраций. Именно отец, претендующий на исключительное обладание матерью и разрушающий всемогущую и нарциссическую фантазию ребенка о единстве с ней, определяет эту важнейшую функцию сепарации, позволяющую ребенку постепенно вступать в контакт с внешними объектами. Но отказ от собственного опыта всемогущества происходит не сразу, а с использованием переходной фазы, когда ребенок проецирует и приписывает отцу то ощущение безграничной власти, от которого он отказывается. В этом и заключается корень идеи Бога.
В этой связи хотелось бы привести случай молодой девушки 19 лет, которая попала под мое наблюдение с формой почти полного торможения жизни: ее настроение не совсем подавленное, только то, что у нее нет друзей, или, во всяком случае, она сделала все возможное, чтобы их потерять, она стремится оставаться запертой в своей комнате, в своем «гнезде», в форме полуаутистической абстиненции.
В процессе фокусной терапии, она вскоре осознает свою отчаянную попытку остаться ребенком, т.е., если использовать конгруэнтное определение, защитить свои симбиотические отношения с матерью (отец –это просто украшение, атрибут материнского образа). При фактическом отсутствии отцовской роли посланника реальности, которую отец должен был бы естественно выполнять, её фрустрации перерабатывались через опасную тенденцию к формированию преследующих переживаний.
Послушаем её: «Когда что-то идет не так, как я ожидаю, я всегда готова обвинить других (опыт преследования). Бывало и такое, что я осознавала это, но потом всегда возвращалась к мысли, что всегда и во всем виноваты только отец и мать. Я знаю, что я осталась ребенком. Здесь я очень хорошо, как никогда раньше, осознала, что совершенно не умею общаться с другими людьми, особенно когда я одна. Я вспоминаю тот день, когда я сбежала из дома, который родители сняли для меня на время учебы в университете и который я делила с другими девочками. Я думаю о том моменте, когда я должна была отделиться от своих родителей. Я чувствовала себя полностью брошенной. Я думала, что никогда не смогу найти общий язык с соседками по квартире: они казались мне в тысячу раз более уверенными в себе, чем я. В те дни я старалась не разговаривать с родителями, мне хотелось заставить их за что-то заплатить. Я вела себя очень плохо. Но я почти не могла говорить, слова не выходили (здесь мы находим интенсивную регрессию). И мои родители в отчаянии уже не спали по ночам, но я снова стала той маленькой девочкой, которая своими капризами всегда получала все, что хотела: однажды днем я осталась в доме и, плача, позвонила отцу, чтобы он приехал и забрал меня. Я не помню никаких наказаний со стороны отца. Меня вообще мало когда наказывали: плача, я всегда получала все, что хотела».
Похоже, нынешнее поколение родителей, по сути, забыло, что стремление удовлетворять любое желание ребенка во избежание малейшего конфликта, отсутствие наказания и фрустрации, которое даже в дешевой психологии вбрасывается уже много лет, имеет катастрофические последствия для созревания психического аппарата человека.
Отсутствие конфронтации с Законом Отца, отсутствие разумной депривации, фрустрации, отсрочки желаний, ответственности и цены ошибок породило поколение, сделавшее своим кредо нарциссическое самоудовлетворение и самореферентность, поколение, для которого Другой – это лишь мешающее присутствие, восприятие, от которого нужно избавиться любым способом.
Предупреждение Фрейда во «Введение в нарциссизм» 1914 г. не имеет смысла: «Если мы рассмотрим отношение родителей, которые особенно нежно относятся к своим детям, то мы должны признать, что это отношение является возрождением и воспроизведением их собственного нарциссизма, от которого сами родители давно отказались».
Переход от состояния слияния с матерью, всемогущества мысли и нарциссизма, сначала первичного, а затем вторичного у ребенка, становится возможным именно благодаря давлению третьего, «травматическому проникновению третьего», как его фактически определил Николо Пелуффо, – то есть отца в диаде слияния матери и ребенка. Эта фаза, отмеченная различными переходами, переходит в ту, в которой отец, или третий, как я уже говорил, переживается как преследующее присутствие.
В этой связи приведу пример из случая наблюдения за ребенком, который я приводил в одной из своих предыдущих работ («Травма, память и кибернетическая структура психики», «Психоанализ и наука», июнь 2002 г.). Жизнерадостная трех-четырехлетняя девочка, которую мы назовем Софией, гуляет рядом с мамой в сквере, а ее отец следует за двумя представительницами семейства на небольшом расстоянии. Прогуливаясь, Софья спотыкается о камень и падает на землю, ободрав руки. Она яростно встает, крича как одержимая: «Плохой папа, плохой папа!». Логические объяснения обоих родителей, направленные на оправдание ни в чем не повинного отца, оказываются бесполезными. Ребенок успокаивается только после физиологического выплеска агрессии, вызванной травмой. София, благодаря болезненной встрече с жизненными фрустрациями, недавно отказалась от состояния инфантильного всемогущества, вышла из фето-материнского симбиоза и позволила войти в свою репрезентативную вселенную новому субъекту: Всемогущему Отцу, Deus ex machina, Демиургу, Тому, кто все может и все решает, имаго, на которое она спроецировала все то всемогущество, от которого ей пришлось отказаться.
Если этот островок кода останется нетронутым и не будет переработан через интеграцию последующих сведений, которые сообщат Софии, что и её отец — лишь щепка во вселенной, то этот крошечный кусочек архаического программного обеспечения может гипертрофироваться до формирования бреда преследования: «моя жизнь находится в руках Сатаны или Бога» (которые, в сущности, с психодинамической точки зрения — одно и то же, поскольку соответствуют антропоморфизированным всемогущим имáго эндогенного восприятия первичной влеченческой основы человеческого существа: Эроса и Танатоса), — «я пешка Вечного» и так далее…
Об этом четко писал сам Фрейд: «Когда параноик избирает человека из своего окружения в качестве “преследователя”, он возводит его в ранг отца, он ставит его в такие условия, которые позволяют ему сделать его ответственным за все несчастья, которые фиксирует его чувствительность». (Тотем и табу: некоторые совпадения в психической жизни дикарей и невротиков, 1912, Сочинения, т. 7). Именно поэтому, например, нарциссический отец, отец, не показывающий своих неизбежных слабостей перед лицом жизненных испытаний, играющий во всемогущего и неприкасаемого, также может нанести серьезный вред.
Теперь мы можем задаться вопросом, в чем причина этого огромного эпохального изменения, характеризующегося переходом от фазы, когда отец был абсолютным хозяином сцены, к нынешней фазе, когда мы видим эту мимолетную фигуру, которую мы все еще привычно называем отцом, подверженным желаниям своих детей.
Моя гипотеза заключается в том, что колоссальное развёртывание агрессивности в организованной форме двух мировых войн, повлёкшее за собой огромное число жертв, вероятно, вызвало столь же огромное накопление чувства вины, соединённое с реакцией отвращения и бунта против установленной власти, которая взорвалась в 1968 году — в эпоху, когда молодёжь «убила отца», свергнув его с трона, насмехаясь над его авторитетом. Но переживание таких убийственных чувств по отношению к отцу подвергло будущих родителей — детей 68-го года — в силу действия закона талиона, чудовищной тревоге уничтожения: трон отца стал раскалённым, непригодным для сидения, и потому предпочтительнее стало (о, сколько раз я слышал эту фразу!) стать «братом своему сыну», что повлекло ужасающие последствия.
Клаудио Риссе в своей книге «Отец – неприемлемый отсутствующий». (San Paolo editions, 2003), приводит совершенно убедительную статистику из США, согласно которой 90% бездомных не имели отца в семье, 70% несовершеннолетних правонарушителей, помещенных в государственные исправительные учреждения, и до 85% заключенных также происходят из семей без отца, а доля молодых самоубийц, у которых отсутствуют отцы, составляет 63% от общего числа. Наконец, 72% подростков-убийц и 60% насильников выросли в безотцовских семьях. Полагаю, что не меньшую статистику можно получить и в нашей стране.

Что касается так называемого травматического проникновения третьего во вселенную слияния, то необходимо, чтобы объект однозначно отличался от матери, с которой он сливается. Причем под различием мы не имеем в виду характер и культурные аспекты, они относятся к миру слова, которого в бессознательном не существует: в бессознательном, как неоднократно указывал Фрейд, есть только представление того, что есть.
Послушаем его в труде «Метапсихология. Бессознательное. Признание бессознательного» (Сочинения, 1915): «Вдруг мы думаем, что поняли, в чём состоит разница между сознательным представлением и бессознательным представлением. Вопреки тому, что мы предполагали раньше, дело не в двух разных записях одного и того же содержания в различных психических областях и не в двух разных функциональных состояниях инвестирования в одной и той же области; ситуация, скорее, следующая: сознательное представление включает в себя представление вещи плюс соответствующее представление слова,
тогда как бессознательное представление — это только представление вещи. Система бессознательного содержит инвестиции, которыми объекты наделены как вещи, то есть первые и подлинные объектные инвестиции;
система Предсознательного возникает из того, что это представление вещи получает дополнительную инвестицию вследствие своей связи с соответствующими словесными представлениями. Мы имеем право предполагать, что именно такие дополнительные инвестиции определяют более высокую психическую организацию и делают возможной замену первичного процесса вторичным, который господствует в предсознательном».
С точки зрения бессознательного, культура, имена, названия, обозначения, – стоят «ноль»/ничего не значат. Различие определяется наличием или отсутствием пениса. Именно это характеризует восприятие существа как травматически (в положительном смысле) отличного от себя. И даже вторичные половые признаки — форма тела, распределение волос, сила физическая, тембр и частота голоса — имеют своё значение в экономике данного феномена. Мне важно подчеркнуть, что я не говорю о выборе гендера — это не предмет данного отступления, — а о тотальной перцептивной гештальт-форме объекта.
Если мы растим детей в однородной вселенной (то есть там, где два объекта любви одинаковы), ребёнок с высокой вероятностью застревает на нарцистической фиксации. Пусть каждый делает свои выводы, но при этом осторожно с тем ужасным механизмом защиты, каким является изоляция, из-за которого определённые понятия считаются верными лишь в сессии или в учебниках, а не имеющими отношения к реальной жизни людей — где царит идеология.

В заключение я хотел бы привести замечательную цитату Зигмунда Фрейда: «Анимистическая фаза соответствует как хронологически, так и по своему содержанию нарциссизму, религиозная фаза соответствует степени нахождения объекта, характеризуемой связью с родителями, а научная фаза находит свой точный аналог в том состоянии зрелости индивида, который отказался от «принципа удовольствия» и, приспосабливаясь к реальности, ищет свой объект во внешнем мире». (Зигмунд Фрейд, Тотем и табу, гл. 3. Анимизм, магия и всемогущество мысли, в Полном собрании сочинений, т. 7, 1912-13)

 Quirino Zangrilli ©

Адаптация текста на русский язык: Теплова Надежда