РАЗУМ И ЗВЕРЬ (Рассказ – финалист литературной премии «Золотая змея», предназначенной для врачей-писателей. Феррара, 1988)

(Рассказ – финалист литературной премии «Золотая змея», предназначенной для врачей-писателей.
Феррара, 1988)

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:
Настоящий рассказ — это свободная литературная обработка реального опыта моего молодого пациента; имена и место действия, разумеется, вымышлены.

– Как видишь, абсолютно ничего не произошло: эта «кислота» – чистейший картон, а не ЛСД! И подумать только, я ведь даже взял двойную дозу!
Я едва успел произнести эти слова, как стена векового развалины, возвышавшейся над поляной, где мы находились, начала дышать.
Поначалу дыхание ощущалось лишь в том участке камня, к которому прикасалась моя рука, – словно я вливал в него жизнь.
Медленно, едва уловимое дыхание, сопровождаемое коротким, почти незаметным расширением. Я застыл, вслушиваясь.
Все мое внимание сосредоточилось на этом крошечном фрагменте неодушевленного космоса, который теперь, наконец, ожил под моей рукой.
Тем временем мой разум делал свою работу. Приятно иметь мозг, который зарабатывает себе на хлеб.

Он заговорил моим голосом:
– Подумай только, Крис, до чего может дойти внушение: мы так много говорили об этом опыте, я так сосредоточенно старался его уловить, что теперь, через четыре часа после того, как проглотил этот нелепый кристалл, умудрился сам себя одурачить. Эта стена дышит, понимаешь?
Слишком громкий, истеричный оттенок моего смеха выдал провал этой жалкой попытки нейтрализовать тревогу, которая внезапно овладела мной.
Теперь я совсем не чувствовал себя спокойно.
Мгновение – лишь бесконечно малый осколок существования – открыло мне ужасную борьбу, развернувшуюся за эти четыре часа между моим разумом, отказывавшимся быть загнанным в угол, и тем всесильным, беспощадным существом, воплощённым в этом крошечном сгустке химических молекул.
Еще некоторое время сопротивление моего «я» удерживало верх над неукротимым потоком эмоций. Разуму удалось насладиться еще несколькими мгновениями всевластия и сарказма:
– Смешно! И подумать только, я столько лет взвешивал решение попробовать ЛСД!

Потом то, что я испытал, было ужасно: вдруг я пережил неудержимое и ужаса­ющее вторжение другой сущности внутрь себя.
Это существо влезло в мои ботинки и стремительно выпрямилось внутри моего тела, пока не заняло, непобедимое, даже мой череп.
Я в каком-то неведомом уголке самого себя теперь мог только наблюдать то, что ещё способен помнить.
Тем временем дыхание стены стало прерывистым, надсадным.
Старая, дряхлая, астматичная стена!
И вместе с этим туберкулёзным хрипом я ощущал бурное биение её сердца.
Вдруг меня захлестнуло неописуемое, всепоглощающее чувство ужаса.
Забыв обо всём – о Крис, которая неподвижная, бледная, наблюдала за мной, выдавая всю свою тревогу, – я попытался бежать.
Но сразу понял: ад только начинался.
Теперь уже и земля, и весь луг, и весь мир дышали.
Всё под моими ногами дышало, а резкие, судорожные вздутия земли, совпадавшие в ритме с этим страшным, хрипящим, рвущим ухо завыванием, заставили меня споткнуться.

Я покатился по земле и с силой ударился головой о острый камень.
На моём левом скуле открылась алая рана, и пока единственный непрерывный звук, который я улавливал словно заевшая пластинка, был грохот ломавшихся костей, мой правый глаз, единственный уцелевший, сообщал, что из моей расколотой головы хлещет бурный, почти неудержимый поток крови и влажной, липкой материи.
Боже! Боже, сделай так, чтобы этот ужас кончился!
Если поможешь – я буду идти тебе навстречу каждый день!
Я поднёс руки к лицу и закричал изо всех сил, но издал пустоту, бесполезную тишину.
Я стал совершенно нем.
Всё оборвалось внезапно – так же, как началось, словно я, после яростного, мучительного бега, вырвался из-за занавеса проклятого театрика.

Только тогда я снова услышал голос Крис и заметил, что она вытирала крупные капли пота, струившиеся по моему лицу.
Даже на моей левой скуле, совершенно невредимой.
– Как ты бледен, Марко! Что случилось? – сказала она. Твой крик был жуткий, и ты всё повторял: «Здесь всё дышит вокруг! Бежим, ради Бога! Увези меня отсюда!»
Казалось, всё было совершенно нормально,
если бы не один странный, постоянный, едва различимый шум на заднем плане.
Неопределимый шум.
Словно я находился внутри гигантской мельницы, наполненной избыточным гулом неясных звуков, слившихся в живую ноту какого-то абсолютного механизма, созданного из тысяч и тысяч шестерёнок.
Я чувствовал себя под давлением.
У меня было ощущение, будто я подвергаюсь воздействию некой энергии – мощной, неизвестной силы и, к несчастью, я знал, что рано или поздно она снова проявится.
Я воспользовался этой передышкой, чтобы успокоить Крис и дать ей свои последние советы по уходу:
– Теперь я как никогда рад, что ты рядом со мной.
Мне очень нужна опытная мама!
Думаю, самое важное, что ты можешь для меня сделать, это никогда не показывать свою тревогу: дети теряются, когда чувствуют неуверенность тех, кто их любит.
И помни: тебе совершенно не нужно беспокоиться о моей бледности, поте и сухих губах – это эффект амфетамина, смешанного с лизергиновой кислотой, и, судя по сердцебиению, которое я чувствую, и по дрожи, начинающей сотрясать меня, они не поскупились на дозу.
И потом, если уж тебе покажется, что ситуация действительно тревожная, у тебя всегда есть телефон доктора Маненти, «мозгоправа».
Теперь я позабочусь о том, чтобы рассказать тебе всё, что я чувствую и переживаю, и постарайся запомнить это всё, потому что у меня есть предчувствие, что это будет первый и последний раз, когда я позволю какому-то кристаллу ЛСД поставить меня на колени.

Я сел на камень и стал ждать.
Опустилась тяжёлая, гнетущая тишина.
Мне казалось, что я стою на берегу океана и способен следить за неукротимым движением его могучих волн с самого мгновения их зарождения – там, за горизонтом.
Я смотрел, словно обезвреженный робот, на стену, которая уже исчерпала свои отчаянные попытки ожить.
Перед стеной веками покоилась огромная дубовая гора – могучий старый дуб.
И вдруг – вот они!
Стая бешеных всадников Апокалипсиса!
– Кристина! – закричал я. – Мы снова там! Будь рядом, не оставляй меня! Я теряюсь…
Ветви дуба начали кружиться с бешеной скоростью, следуя чётким ритмическим последовательностям; затем, нарисовав на фоне неба свои эзотерические письмена, застыли, образовав изображение.
Мой взгляд, затуманиваясь, сделал последнюю попытку защитить меня.
Но вот снова, всё там же, совершенно узнаваемое.
Меня охватила волна тошнотворного, но сладостного чувства – смесь тошноты и томления, ужаса и восторга – когда очертания видения стали яснее и, определившись окончательно, взорвались во всей полноте символа: из той стены, величественной и грозной, пульсировала жизнь — огромная, тёмная, живая, мясистая, трепещущая, всеприемлющая, влажная вульва.
Я обмяк, опустошённый, пытаясь думать о чём-то другом,
но теперь весь мир жил лишь в зависимости от этого переполненного энергией пола, от капель живицы, что он излучал: если бы захотел – он мог бы поглотить всё и всех, втянуть в бешеную спираль.
Я пребывал, возможно, два дня в этом созерцании
(или два-три взмаха ресниц?) и чувствовал себя расчленённым, рассеянным, в полном, непоправимом забвении.

Когда прелестные губы той сладчайшей раны снова слились со стеной вокруг, кто-то внутри меня подумал, что больше мне нечего будет разделить с этим миром.
Он ошибался.
¬– Я обессилен, Крис…
Отвези меня к себе домой.
Садись за руль моей машины, и прошу тебя – не включай стерео: сейчас я боюсь всего — даже нот, они могут пронзить моё тело.
Медленно, с моим телом, ставшим свинцовым, я всё же сумел забраться в машину.
Чувствовал себя чуть-чуть увереннее, но в тот момент не замечал, что моя правая рука энергично массировала левую, которая бессильно свисала вдоль бока.
Мы медленно спускались с горы, куса́я её каменные бока.
Я закрыл глаза и ладонями зажал уши, чтобы мои чувства не кормили снов зверя, затаившегося в моём теле.
Конечно, я не мог приказать своей коже взять короткий отпуск, и именно к осязанию обратился лизергиновый ад.
Вдруг – полное, внезапное, всепоглощающее чувство освобождения:
я больше ничего не касался, и ничто не касалось меня.
Невозможно представить, насколько тяжёл этот груз – неустанное восприятие собственного тела.
Плюф! – бесконечное погружение в освобождающую пустоту.
Ошибка? – открыть глаза.
Я ещё не успел полностью выйти из машины, которая продолжала медленно ехать, ведомая Кристиной, иногда бросавшей на куклу, что мгновение назад была мной, взгляды, полные сострадания.
Потом я освободился даже от крыши машины и несколько километров следовал за маленьким автомобилем, осторожно спускавшимся в долину.
А затем — выше, всё выше, среди бескрайних пространств,
пока машина, Крис и тот незнакомец, которым я был, не превратились в точку.
О, блаженство!
О, бесконечное всемогущество и свобода!
О, безграничное счастье, полное удовлетворение, несравненный покой!
Бог – это я, если я существую.
Но что я говорю? Бог? Мир? Жизнь? – всё это непостижимые слова.
Единственное событие с тех пор, как я существую, — это мой полёт!
Но почему «мой»,
если существую только я?
Кому ещё он мог бы принадлежать?..

Вторая ошибка? –
Посмотреть вниз,
когда ещё, пусть и слабо, слово сохраняло свой смысл.
Земля, камни, плоть, пульсирующая кровь, её сладковато-тошнотворный запах – и сила притяжения, ещё мгновение назад рассеянная, теперь становилась всё мощнее, неумолимо, головокружительно растущей; бездонная спираль, тёмная ночь, которая никогда не узнает рассвета, неподвижный саркофаг – и вновь, дико и неумолимо, время и пространство: мгновения сменяют друг друга, области бытия проносятся в бесконечном, тошнотворном водовороте.
И, наконец, снова – внутри себя, с мучительно невыносимым весом собственного тела.
И сразу – ощущение жизненной активности: кровь пульсирует в венах,
мышцы принимают свои позы, запахи распределяются внутри… и ужас,
и изумление от того, что я больше не чувствую свою левую руку.
Боже! Моя левая рука!
Боооже! — закричал я в отчаянии, – моя рука… я больше не чувствую свою руку! Никто из вас не знает, что это значит – больше не чувствовать свою конечность. Вы можете лишь смутно представить, вспомнив те редкие случаи, когда после беспорядочного сна вы засыпали на руке,
а при пробуждении ощущали эту раздражающую, почти невыносимую тяжесть – часть тела, которая вам не подчиняется, не отвечает на сигналы мозга, и, напротив, дерзко осыпает его изнуряющим, бесконечным покалыванием.
Вот в чём дело!
Эта беспорядочная масса клеток, с этим колючим покалыванием, по крайней мере, что-то вам сообщает.
Это часть вас, которая работает не так, как должна.
Маленький бунтарь, вздыбивший хохолок, капризничающий какое-то время.
Но вы знаете, уверены, что вскоре он снова вам подчинится.
Более того — самые опытные, преодолев дискомфорт, начинают массировать оцепеневшую конечность: кровь, приливающая щедро,
словно старый властный судья, вскоре восстанавливает порядок.
Моя же левая рука –была мертва.
Мертва: словно мешочек с инертным песком,
прикреплённый к тканям моего плеча.
Ни боли, ни дискомфорта, даже не чувства утраты.
Часть меня — мертва.
Я пытаюсь почувствовать себя, прохожу вниманием от кончиков волос
до ногтей на ногах и, в последнюю очередь, с остатком тщетной надежды, направляю всю энергию на левую руку.
Я заканчиваюсь на плече.
Я должен честно признать это.
И что же тогда это мерзкое, тяжёлое нечто в форме руки, что свисает с моего плеча?..
Приступ тошнотворного отвращения.
Опьяняющее чувство чуждости, угрозы, непостижимости.
А этот монстр – прикреплён ко мне.
И пока – к счастью – он мёртв.
Ужас растворяется в пустой паузе.
Я хочу проснуться из этого кошмара.
Мне кажется, слишком кровава кара за мой грех всемогущества…
Хочу проснуться…
чтобы рассказать это кому-нибудь…
хочу вернуться назад,
чтобы выбросить тот проклятый кристалл в мусор…

© Quirino Zangrilli

Перевод: Надежда Теплова