ДИТЯ С ГРАНАТОМ

(Памяти Мастера)

Никола Пелуффо в одной из своих работ на основе одноактной пьесы Луиджи Пиранделло «All’uscita» высказал некоторые размышления о неоднозначности выбора и природе желания.
Итальянский писатель и драматург представляет себе встречу нескольких умерших людей на пороге кладбища. Они покинули свои тела, но, прежде чем исчезнуть полностью размышляют о том, кем они были в жизни. Размышляют они и о клубке чувств и вопросов, словно повисших в воздухе. Это то, что по-прежнему связывает их с жизнью: любовь и предательство. Эти слова изображаются автором в искусственном и эфемерном драматизме, – показателе упрямой привязанности к жизни. Сцена эта быстро разрешается появлением и исчезновением ребенка. Тот совершает крайний жест желания, – съедает гранат и растворяется.

«Явление – есть энергетическая форма умершего, она продолжает существовать «за пределом/за порогом», связанная энергией неудовлетворенного, неисполненного желания. Сущность, утратившая свою биологическую структуру, остается психической, но не материальной. Явление материализуется энергией неудовлетворенного желания, продолжая существовать там, где равновесие не установлено. Переход от потенции к действию не происходит, часть энергии отвлекается на Явление и поддерживает его. Я понимаю, что это ограниченное понятие, но оно очень похоже на фрейдистскую концепцию удаления-фиксации. Подавленное возвращается и часто проявляется, как появление в пьесе ребенка. Оно смешивается с другим, на мгновение привлекает внимание, а затем, для публики, исчезает. Метафизическая гипотеза заключается в том, что след формы продолжается за пределами «выхода», то есть после физической смерти. Это утешительная гипотеза, но о ней можно думать и с метапсихологической точки зрения. Для меня сущность, которая выходит за предел, – это след… (или набор следов), то, что Сильвио Фанти называет – Образом. Такое целое, как связанный квант энергии, не нуждается в воплощении. Однако при условии, если оно воплощается, то нуждается в физической поддержке.
Автор, как мне кажется, ставит эту проблему в одноактной пьесе «All’uscita», в которой он утверждает, что психическая реальность персонажей утверждается, в то время как мертвые тела разлагаются и превращаются в пыль. Оставляя только Явление, – энергетическую суть, которая представляет умершего и удерживается вместе энергией неосуществленного желания. Самый яркий пример этой гипотезы дает нам персонаж ребенка. Ребенок – представление энергии, успешно пересекает «выход», который является границей между «царством живых» и «царством мертвых». Держит в руках гранат, хочет съесть его весь…, но, съев последнее зерно.., растворяется в воздухе. Драматург заставляет героя Ребенка исчезнуть в тот момент, когда ему не хватает энергетической поддержки несбывшегося желания» (Н. Пелуффо). Желание является частью естественного состояния человека и, более того, его конституирующей частью. «Этот гранат был его последним желанием. Он держался за него обеими руками. Все было там, в тех рубиновых зернах, которые он не мог до этого попробовать» (Л. Пиранделло). Здесь можно вспомнить о стойкости людей, страдающих от безутешного горя. Они гневно пытаются противостоять движению времени, которое неизбежно отдаляет их от образа потерянного человека.
Приведу клинический пример. С. любила своего сына пламенной любовью, укрепившейся за долгие годы его болезни. Женщина окончательно отдалилась от супруга, сосредоточившись на жизни ребенка. Несколько месяцев спустя, после смерти мальчика, несчастная мать, во время беседы/сессии поняла, что воспоминания и мысли о сыне начинают покидать ее. Это вызвало в ней гнев. Её желание удержать сына в форме, которую она не хотела терять, – форме «mater dolorosa», столкнулось с возможностью стать более структурированной, а значит больше не оставаться женщиной, потерянной в пустоте, привело к прерыванию встреч.
Когда она вернулась анализ, то была в основном пассивна. С. приняла своего прежнего партнера и совершала попытку завести еще одного ребенка (как ей советовали многие). Ребенок – как лекарство. Еще один ребенок, чтобы попытаться восстановить отношения слияния, нарциссические, как и те, которых больше не существовало. Однако разница между «желанием» и «страхом желания» указывает на двусмысленность выбора. Женщина согласилась с идеей иметь другого ребенка «вместо того», но избегала сексуальных отношений. Вместо того чтобы сосредоточиться на диссоциативных аспектах этой позиции («я хочу ребенка, но не хочу сексуальных отношений»), пара начала практику искусственного оплодотворения, не найдя, к тому же, никого, кто попытался бы проанализировать эту проблему. Желание оживить мертвого ребенка действовало амбивалентно в поисках «искусственного» материнства.
Мы не знаем, родила ли С. этого нового ребёнка, задуманного и желанного только как клон первенца. Хочется надеяться, что нет, поскольку сам замысел заключался в том, что, даже не существуя, этот ребёнок был желан только как след умершего: ничто иное, как зёрна граната из упомянутой новеллы. Но в прерванные терапевтические отношения его образ также вошел, мимолетно, связанный, как у Л. Пиранделло, с недолговечностью желания. С помощью граната, символа, связанного с похоронными обрядами и плодородием, драматург подчеркивает двусмысленность перехода: порог между жизнью и смертью, между надеждой и отчаянием.
У Мартина Бубера «порог» находится между «Я» и «Ты», в той экзистенциальной реальности, которая определяет смысл жизни. Жизненное пространство, без которого нет ни признания другого, ни отношений с другим. Сам философ обозначает эту промежуточную зону как узкий водораздел, где встречаются «Эго/Я» и «Ты».
Это место, которое дети анализантки могут никогда не найти: родятся они или нет, они рискуют остаться зафиксированными в этой ситуации слияния, не имея доступа к водоразделу отношений с Другим, который необходим для индивидуальной жизни/для жизни индивида.

© Gioia Marzi

Adattamento del testo in lingua russa: Nadezhda Teplova
Адаптация текста на русский язык: Теплова Надежда