В свете исследований внутриутробного опыта и того, как он организует развивающуюся психическую структуру и влияет на когнитивные способности, психосоматическое равновесие и личность, у нас имеется много информации о преемственности между внутриутробной жизнью и ранним детством.
Таким образом, мы можем обозначить связь между этими гипотезами, выдвинутыми на основе междисциплинарных исследований – от сравнительной нейроанатомии до клинической психофизиологии, от экспериментальной психологии до ультразвукового исследования и неонатальных исследований – и психодинамической моделью, предполагающей действие бессознательных процессов в регуляторных системах внутриутробных событий.
Краткий обзор того, что мы знаем сегодня:
«У плода доказано наличие базовых когнитивных функций — восприятия, памяти, внимания и процессов обучения, — рядом с чувствительностью к вариациям внутриутробной среды, обусловленным эмоциональными состояниями беременной. Следовательно, плод переживает ранние элементы отношения с матерью, с восприятиями физической и психической природы как внутриутробной, так и внеутробной среды.
Сегодня мы можем также наблюдать еще одну поразительную преемственность, простирающуюся от предыдущих поколений до новорожденного. Эта преемственность является результатом межпоколенческой передачи специфических психологических факторов, влияющих на формирование родительских функций, функций, имеющих решающее значение для формирования психики последующих поколений.
Значительное разнообразие не переработанных патогенных или травматических событий — утраты, травмы, аборты, смерти новорождённых или детей, тайны, ложь, насилие, преступления, оставления, миграции — могут отразиться на формировании и качестве первичной связи, лежащей в основе отношения мать—ребёнок». 1
Синтез пренатального сенсорного и моторного развития по материалам А. Делла Ведовы:
«У человека созревание всех сенсорных аппаратов происходит почти полностью в матке. Последовательность в их развитии такова: первым становится функциональным кожно-тактильный аппарат (к восьмой неделе), затем вестибулярный, слуховой и, наконец, зрительный; спонтанная моторная активность проявляется начиная с шестой недели гестации. Вкусовые органы зрелы к четырнадцатой неделе, и можно видеть, как плод увеличивает или уменьшает заглатывание амниотической жидкости в зависимости от присутствия в ней сладких или горьких веществ. Обонятельный аппарат развивается между одиннадцатой и пятнадцатой неделями. Что касается слухового аппарата, улитка уже сформирована к восьмой неделе, а рецепторы начинают дифференцироваться к десятой. Внутриматочная среда сама по себе богата шумами, исходящими от физиологических функций материнского организма, и лишь умеренно экранирует звуковые стимулы и несколько сильнее — световые, поступающие извне…» 2
Первая форма движения, выявляемая на УЗИ, — ритмическая сердечная деятельность, заметная примерно на третьей неделе гестации. На шестой неделе можно видеть первые формы двигательной активности: плавные движения и вращения головы, рук и ног. К десятой неделе руки подносятся к голове, лицу и рту, который уже демонстрирует открытие, закрытие и глотание. К пятнадцатой неделе присутствует весь репертуар движений, обнаруживаемых у доношенного плода; выявляются движения нижней челюсти, дыхательные движения и комбинированные движения конечностей, при которых руки непрерывно взаимодействуют с другими частями тела и с пуповиной. Моторная активность сначала проявляется в спонтанной форме как эндогенное, цикличное явление, но одновременно выражает субъективные характеристики плода.
После десяти—пятнадцати недель вариации фетальной моторной активности демонстрируют форму реакции на стимуляции, исходящие из внешнего мира или из материнского тела. Позже в гестации плод начинает исследовать внутриутробную среду: кажется, он ищет контакт с плацентой и отвечает на тактильные стимулы извне. Важно подчеркнуть, что на этих этапах сенсорные и перцептивные системы работают синергично; это проявляется в примитивных поведенческих организациях и активностях плода и позволяет утверждать наличие фетальной опытной непрерывности.
Сновидения можно обнаружить уже на 23 неделе, когда становятся очевидны явные поведенческие признаки фазы быстрого сна (R.E.M-сна); у недоношенных детей, родившихся на 30 неделе, R.E.M-сон занимает почти 100% времени сна, а затем снижается до 50%, что типично для доношенных детей. По-видимому, во время сновидений у младенцев в утробе матери наблюдаются поведенческие явления, сходные с таковыми у взрослых.
ОБУЧЕНИЕ И ПАМЯТЬ У ПЛОДА
Из исследований фетального слухового восприятия выведены начальные гипотезы относительно первых форм когнитивных процессов, выявляемых на пренатальном уровне: мы наблюдаем присутствие когнитивных процессов по типу внимания и мнемонического типа (следует уточнить, что, говоря о когнитивных процессах у плода, имеется в виду процессы имплицитного типа, то есть такой вид когнитивной активности, который происходит без участия сознания).
В известных экспериментах Энтони Де Каспер наблюдал, что базовые элементы языка усваиваются посредством пренатальной звуковой экспозиции: спектрограмма крика двадцатисеминедельных недоношенных детей уже содержит вокальные характеристики, специфичные для материнского голоса. Также выявлено, что новорождённые предпочитают направлять внимание к людям, говорящим на языке их родителей, а не к тем, кто обращается к ним на другом языке.
Ещё более поразительны результаты некоторых исследователей и практиков пренатальной сферы, разработавших программы фетальной стимуляции и коммуникации между родителями и нерождённым. Удивительный факт, подтверждённый в разных случаях: после повторяющегося опыта плод способен демонстрировать точное внимание и ответность в тактильных «играх» с родителями — например, отвечая равным числом толчков на определённое число лёгких постукиваний пальцами по материнскому животу, либо «следуя» своими конечностями по внутренней стенке матки за движением пальца родителя по материнскому животу.
Совокупность «in vivo»-исследований и наблюдений подтверждает живое сенсорное, психическое, эмоциональное присутствие плода с самых ранних стадий беременности. Интерактивно-коммуникативный импульс, доступный для выявления в последнем триместре, лучше проясняет, насколько важны для соматопсихического развития плода внимание и аффективная вовлечённость родителей. Учитывая сказанное, невозможно игнорировать, насколько внешняя среда и плод входят в контакт напрямую и через тесную связь плод—беременная (с её эмоциями и переживаниями, зависящими от отношений с партнёром и близкими, а также от образа жизни), и насколько переживания фетального периода влиятельны и отслеживаемы в последующем развитии.
КОММУНИКАЦИЯ «БЕРЕМЕННАЯ — ПЛОД»
Многие исследования показали, что на плод влияет интенсивная взволнованность материнских эмоциональных состояний; это проявляется тем, что в течение нескольких часов после тревожащего события плод пребывает в состоянии моторного возбуждения. Если ситуация материнского стресса продолжается, фетальное моторное возбуждение становится устойчивой чертой, отражаясь в низком весе при рождении. На уровне окружения наибольшую патогенную роль по отношению к благополучию плода, по-видимому, играет длительное присутствие стрессоров, несущих постоянную угрозу эмоциональной безопасности матери — непрерывные и непредсказуемые напряжения, которые она мало контролирует или не контролирует вовсе (Делла Ведова).
Шкала оценки неонатального поведения, разработанная Бразелтоном в 1961 году, произвела настоящую революцию во взгляде на новорождённых: их уже нельзя было рассматривать как чистый лист в психическом смысле, как это до тех пор полагалось в неврологии, а — субъектами интерактивного процесса с возможностями саморегуляции, что психоанализ детского возраста уже много лет ясно показывал. Нейроповеденческие исследования продолжились и показали, что индивидуальные различия новорождённого формируют его взаимодействие с матерью.
В 2005 году была разработана фетальная нейроповеденческая шкала, высвечивающая так называемую фетальную программируемость — эволюционную пластичность, позволяющую менять структуру и функцию в ответ на сигналы среды. Большое разнообразие факторов — недоедание или материнская депрессия — сигнализируют плоду готовиться к среде, отличной от той, к которой он был «запрограммирован». В этом случае модифицируются пороги ответа некоторых областей мозга, таких как гиппокамп, миндалина и префронтальная кора, что выражается в большей вариативности адаптивных поведений.
Великий урок Бразелтона: то, что мы называем «дезорганизованным» в одной среде, может быть благотворным в другой. Эпигенетика — это подлинное взаимодействие «ген — среда». Атипичное развитие детей может позволить понять, как они растут, несмотря на трудности, и становятся резильентными (B. M. Lester и J. D. Sparrow, 2015).
Это смена парадигмы, трактующая некоторые атипии как попытки адаптации к трудной среде — и ставящая под вопрос наше представление о травме.
Первые работы Бразелтона показывали посредством его шкалы, что новорождённые появляются на свет, обладая осознанностью, способностью отвечать и социальной компетентностью. Изучение фетального нейроповедения — расширение этой шкалы — осуществляется через измерение четырёх параметров: частоты сердечных сокращений, моторной активности, поведенческого состояния и реактивности плода на внешние (внеутробные) стимулы.
Чтобы глубже разобраться в этом важном изменении в определении травмы, которое отказывается от представления о ней как о ране, нанесенной ранее здоровому организму, и начинает интерпретировать ее как попытку адаптироваться к сложной среде, давайте ознакомимся с некоторыми статьями А. Имбасчати. 3
Учёный утверждает, что психика — сложный, активный и селективный аппарат, непрерывно преобразующий свою структуру.
Что определяет, чему «учится» психика:
● Структура (нейропсихическая), действующая в момент обучения, начиная с фетальной жизни.
● Нейропсихическая структура матери и людей вокруг неё.
● Качество взаимоотношений матери и плода приводит к образованию определенных типов синаптических связей и новых нейронных сетей, которые являются памятью о том, что было усвоено, а также памятью о способности к обучению. Дистонические отношения порождают новые, но дисфункциональные связи. Эти эффекты регулируются различными биохимическими процессами. Элементы, передаваемые от опекуна к плоду, находятся вне сознания, являются невербальными. Можно говорить о коммуникации между бессознательными. Такие коммуникации структурируют нейронные функции плода. Имплицитные воспоминания.
● То, что называется аффективностью, связано с определенными отделами мозга, мезолимбической частью, и коррелирует с эндокринной системой. Сегодня мы знаем, что все правое полушарие мозга, помимо мезолимбической части, и даже значительная часть левого, постоянно работают вне сознания, осуществляя процессы, которые мы можем сопоставить с тем, что было определено как аффективность. Психоанализ также проясняет, что основа мышления исходит из процессов, называемых аффективными. Бессознательными.
● Нервная ткань созревает в ходе эмбрионального, а затем и внутриутробного развития, но начиная с четвертого месяца в дело вмешивается опыт, который регулирует развитие мозга. Опыт влияет на пролиферацию дендритов и нейронные связи, отбирает определенные популяции нейронов и отбрасывает другие.
● Психоанализ, наблюдение за младенцами, когнитивная психология и методы нейровизуализации утверждают, что опыт формирует мозг, а следовательно, и психику.
НЕКОТОРЫЕ ГИПОТЕЗЫ О ВНУТРИУТРОБНОЙ ДИНАМИКЕ
Полезно говорить не о плоде, а о системе «плод—мать», динамической целостности «тело—психика—плацента—мать», находящейся в постоянной трансформации, но стремящейся сохранить гомеостаз, настолько, что его вариации вызывают психобиологическую тревогу. Эта система в своем психическом взаимодействии соответствует ребенку-пенису самой матери, о чем говорит Пелуффо (2010). Система «плод—мать» постоянно колеблется — из-за внутриутробных эволюционных изменений, психофизических агрессивно-сексуальных динамик (фето-материнских) и травм (разрывов), которым подвергается.
Пелуффо в работе «Психобиологическое отношение мать—плод» подчеркнул, что беременность — единственное в природе исключение из правила гистосовместимости. Плод несёт отцовский генетический материал, несовместимый с материнским организмом, однако женщина принимает и гармонизирует внутри себя этот чужой материал, который в иных случаях (напр., трансплантация) вызвал бы реакцию отторжения.
По мнению Пелуффо, состояние соматического дисбаланса, вызванное беременностью, стимулирует психическую обработку соматических событий отторжения — облегчая их посредством взаимодействия с ними. Сновидческие и фантазматические переживания бактериальной инвазии представляют собой попытку представить и развить иммунную реакцию. Таким образом, нарциссическая привязанность к нерожденному ребенку (бессознательная фантазия о ребенке-пенисе, которая отрицает тревогу кастрации) способствует процессу облегчения.
Также по Пелуффо, материнские бессознательные фантазмы бактериальной инвазии стимулировали бы у плода параллельные ответные фантазмы (Пелуффо, 2010).
Гипотеза Пелуффо о динамике удержания-изгнания описывает взаимодействие между материнскими фантазиями и реакциями плода в связи с физиопсихическими стимулами, вызываемыми беременностью у женщин. Эта фантазматическая динамика направляет формирование психики плода в организации нейронных сетей и в организации его опыта в ассоциативные сети, которые дадут начало мышлению.
Гипотезу о внутриутробной травме необходимо пересмотреть в свете последних открытий: травматический рубец — это не след, запечатленный на зарождающейся психике, а скорее деформация психики, связанная с самой травмой. На внутриутробном этапе окружающей средой является фето-материнская система. Маточная память — это постоянная нейронная модификация, то, что мы называем следом, который еще не содержит аффектов или представлений, но содержит информацию.
Давайте посмотрим, как это происходит:
Мы можем использовать концепцию имплицитной памяти (Пиррогенелли): «Имплицитные воспоминания — это особые типы памяти, содержащие переживания, которые невозможно вспомнить или вербализовать. Среди прочих, мы находим эмоциональную и аффективную память, тот аспект имплицитной памяти, который представляет наибольший интерес для психоаналитической области и в котором хранятся самые древние воспоминания каждого человека: от внутриутробной памяти о голосе матери до первых сенсорных и эмоциональных взаимодействий ребенка с матерью и с внешней средой, которые новорожденный воспринимает и запоминает.
Мауро Манча, физиолог и психоаналитик, изучал детские переживания первых двух лет жизни, предшествующие вербализации, отложенные в этой системе памяти, которая содержит архаичнейшие переживания — в том числе травматические — с матерью и со средой и оставляет мнемонические следы, ответственные за «характерологические» эмоциональные привычки и схемы поведения в большей степени бессознательным и автоматическим способом — без возможности когда-либо знать их состояние относительной активизации/деактивизации в данный момент и без рефлексивной способности понять, почему разворачивается текущая эмоциональная реакция (как в реакциях переноса).
Габбард и Вестерн считают ответственным подтип имплицитной памяти, касающийся бессознательных связок между когнитивными, аффективными и психологическими процессами, которые были связаны между собой через опыт.
В соответствии с гипотезой влияния имплицитных памятей, сформированных в первые два года жизни, Манча настаивает на концепте, позволяющем наметить мост между психоанализом и нейронауками: невытесненное бессознательное — расширение классического понятия бессознательного как «хранилища вытесненных воспоминаний».
Хотя это бессознательные элементы, на самом деле они не являются подавленным материалом, поскольку подавление требует целостности нейрофизиологических структур (гиппокамп, височная кора и орбитофронтальная кора) и их созревания примерно к двум годам. Миндалевидное тело, однако, уже участвует в записи таких воспоминаний, особенно травматических…» 4
Вернёмся ещё на мгновение к памяти:
«С точки зрения процесса памяти нейрон следует считать первичной единицей памяти, которая посредством функциональных модификаций обусловливает обучение. Механизм построения памяти имеет нейрон в качестве “кирпича”». 5
Как? Те же авторы:
«Одну из гипотез можно сформулировать так: способность отдельного нейрона — для удобства обозначим его как U.M. (Unità di Memoria, “единица памяти”) — изменяться глубоко и структурно или поверхностно и временно напрямую зависит от типа входного сигнала. Следуя этому принципу и работам Манчи (1981), в раннем детстве ребёнок находится в прямом отношении со средой, в которой рождается, частью которой является мать как поставщик первых аффективных реляционных входов; они определяют построение так называемой “эмоциональной (аффективной) памяти” — силы, способной структурно изменить нейрон так, чтобы аффективно-реляционное событие глубоко врезалось в первые регистры памяти. Вероятно, этот процесс касается и последних дней/недель гестационной жизни, в которой плод живёт теснейшим и полным биологическим отношением с матерью. Таким образом, на нейронном уровне модификации зарождающихся регистров памяти связаны с материнскими сердечными и дыхательными ритмами, с её метаболическими динамиками» (op. cit.).
Нужно различать память и информацию. Информация — это процесс, изменяющий состояние принимающего; «след» пребывает в этом изменении. Само слово informazione («информирование») направляет: придание формы, оформление, как Образ в микропсихоанализе — форма, способная организовывать представления и аффекты.
Последний и был бы совокупностью филогенетико-онтогенетических «информаций», структурированных как представления или аффекты — когда это возможно; до этого (в матке) — как следы, точнее как изменения состояния, «врезающиеся» в психобиологическую ткань.
Травма матки, таким образом, будет заключаться в модификации психобиологических систем, передаваемой на нейронном уровне, следы которой, по возможности, будут транскрибированы в более развитые коды (представления и аффекты) посредством ассоциативных последовательностей и построения эквивалентностей.
Маточная модификация, зафиксированная как тревога/опасность, будет ассоциироваться с последующими переживаниями сходного тона, включая принуждение к повторению. Ситуации, способные породить такую картину, множественны и зависят от динамики системы «плод—мать»; на материнском полюсе, по-видимому, необходимы некоторые из условий:
● Резкая конфликтная динамика комплекса «Эдип—кастрация», в результате которого ребенок становится воплощением удовлетворения слишком опасного желания и, следовательно, символом захватчика, которого необходимо изгнать.
● Нарциссическая реакция, вызванная горем или прошлыми патологиями, или неопределенная гендерная идентичность, которая не позволяет воспринимать ребенка как фаллос и не активирует стремление к сохранению отношений.
Травма тогда заключалась бы в специфическом, повторяющемся нарушении динамики системы, след которого получает энергию, чтобы зафиксироваться и породить те модификации, которые можно назвать «шрамами», впоследствии усиливаемыми.
Нам следует задаться вопросом: это шрамы — или атипичные адаптации?
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Нам удалось проследить многочисленные трансформации в нашем понимании психической травмы, начиная с ранних попыток Фрейда и заканчивая современным определением посттравматического стрессового расстройства. Мы также отметили, как вес и значимость реальных, конкретных событий, которые, как считается, вызывают травму, со временем и среди различных психоаналитиков приобрели разные значения и позиции. Мы перешли от рассмотрения события как травмирующего из-за порождаемых им бессознательных связей к изучению микро-взаимодействий между родителями и детьми, способных вписывать травмирующую информацию во внутренние модели, которые строит ребенок, к размышлениям о травматических компонентах, полученных во внутриутробном периоде, или к выдвижению гипотезы о построении определенной инстинктивной формы, подпитываемой филогенетическими волнами.
Я считаю, что все эти размышления полезны в работе с пациентами, но хотела бы напомнить, что психоаналитик в первую очередь имеет дело не с людьми, страдающими от серьезных травм, таких как те, которые выделены в психиатрических диагнозах DSM (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам), связанных с катастрофическими событиями, такими как войны, землетрясения, эпидемии, изнасилования и пытки.
Мы работаем с людьми, пережившими травму и, безусловно, вынужденными развивать психологические защитные механизмы для преодоления ее последствий — защитные механизмы, которые бесполезны в настоящий момент и препятствуют сбалансированной жизни. Наши пациенты часто унаследовали филогенетическую информацию от тяжелых травм, настолько сильную, что она была запечатлена и передавалась из поколения в поколение.
Трудности, испытанные в онтогенезе, могут переплетаться с трансгенерационной информацией и стабилизировать бессознательные модули действия, ориентирующие психику и поведение. Эти так называемые модули инкапсулируются в психике и несут послания, невыразимые вербальным кодом. Они немыслимы, но разыгрываются. Подобным образом обширная область «немыслимой» информации приходит из пренатальной жизни. В этот период сенсорные рецепторы, созревающие день за днём, вырабатывают — в ответ на стимулы — очень специфические и субъективные конфигурации нейронных сетей. Мы ещё не в поле конструирования смыслов, а скорее — в обработке информационных элементов. Из них позднее выведутся психологические смыслы.
Эти элементы — сначала простые, затем всё более сложные — служат «мнемоническим следом», необходимым для продуцирования психических функций. Среди них — построение представлений и функций. Так формируются внутренние объекты и модули действия. Эта «мнестико-представительная» система продвигается к всё большей расчленённости и становится способной порождать символизации, а значит — и бессознательные объекты. Каждый операционный уровень сохраняется под последующими, включая самые архаические следы аффективности.
Наряду со способностью к постепенному конструированию элементов сознания, существует аналогичная способность разрушать то, что было создано, и стирать определенные следы, что приводит к нарушениям последующей способности обрабатывать данные, организовывать отношения и конструировать смысл. Субъекты, активировавшие многие из этих разрушений, не способны пережить заново определенные примитивные, инфантильные состояния своего жизненного опыта, даже в ходе анализа. Это можно назвать травмой. Это не истинное подавление, а скорее более примитивное стирание фрагментов функций, которые, следовательно, не запомнили определенные ситуации, взаимодействия или состояния (Имбасчати, 2006).
Однако, как мы уже читали, главный урок Брейзелтона заключается в утверждении, что то, что может быть определено как дезорганизованное в одной среде, может быть полезным в другой. Мы узнали, что память о матке — это постоянная нейронная модификация. Все это заставило нас переосмыслить наше представление о травме, перестать рассматривать ее как шрам, а скорее как попытку адаптироваться к сложной среде. Возможно, именно поэтому многие психоаналитики сейчас говорят о дефицитарных патологиях, особенно о дефиците в процессах символизации. И они задаются вопросом, могут ли такие пациенты получить пользу от анализа.
А может, должна измениться психоаналитическая техника. Для таких пациентов интерпретации бесполезны: они не способны вызвать переработку, основанную на мнемонических следах, которых у них нет. Имбасчати — и ряд других аналитиков — предлагают, чтобы аналитик отказался от «поиска вытесненных содержаний» и, скорее, помог пациенту строить мышление через отношение с аналитиком, способным функционировать как ментальный контейнер — по образцу того, что происходит в ранних взаимодействиях «мать—ребёнок».
Мы, микропсихоаналитики, имеем метод, который уже многие годы стремится именно к созданию таких условий. Весь микропсихоаналитический сеттинг служит генерации психоаффективного контейнера, способного стимулировать поиск тех фрагментов, что были разрушены. Длительные сеансы, изучение 24-часового материала, анализ сновидений — всё это способствует созданию максимально гибкого ментального пространства, где можно открыться микроскопическому поиску того, что мы называем «попытками», то есть тех моделей действий, которые передают информацию (жизненно важную или деструктивную), и поддержать те из них, которые лучше всего подходят для избежания конфликтного повторения.
Работа с фотографиями, дневниками, домами, в которых жили, изучение семейной истории — столь же важные средства для углубления аналитического исследования, но прежде всего — для закрепления достигнутых переработок, связывая их хотя бы с предсознательным процессом.
В заключение я могу напомнить о двойственной сущности травмы: с одной стороны, это форма (образ), которая стремится воспроизводить себя в точности благодаря навязчивому желанию повторять. Это, например, случай филогенетических травм и, возможно, детских травм. Во второй стороне, она приводит к утрате прежних функций или информации, или к неспособности запечатлеть определенную информацию в психике, и, как мне кажется, это имеет место в случае некоторых внутриутробных травм или травм, связанных с самым первым взаимодействием матери и ребенка. Но даже в этом случае полезно помнить утверждение Бразелтона о том, что реакция на сложную среду сама по себе не является патологической; скорее, она становится таковой, когда среда меняется. Утрата информации не совпадает со всем, что мы можем считать внутриутробной травмой; существуют также попытки адаптироваться к сложной среде.
В обоих аспектах травма требует техники исследования, нацеленной преимущественно на регенерацию повреждённой — или в настоящем нефункциональной — психической ткани, чтобы сделать её способной порождать новые попытки.
© Мануэла Тартари
Adattamento del testo in lingua russa: Olga Erysh
Адаптация текста на русский язык: Ольга Ерыш
Bibliografia:
Bianchi, “la traccia percettiva: All’origine della pulsione di morte”, in: Psicoanalisi, Vol. 10 n° 2, 2006
Bolmida, (1993) ”Sull’eredità ideica”, ”, in: Bollettino dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi, n. 14. Tirrenia Stampatori, Torino
Brovida, “Il bambino: prime relazioni tra cesura e continuità”, in: Psychomedia. Telematic Review
Codoni, D. Lysek (1986) “l’eredità psichica”, in: Bollettino dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi, Tirrenia Stampatori, Torino
Corda, “Il concetto di trauma nella letteratura psicoanalitica”, In: Psinergos.it
Cozzolino e S. Ulivi, “La costruzione della memoria: tra fascinazione, neuroscienze, psicoanalisi, e società”, In: Psychomedia
Cyrulnik (2009), Autobiografia di uno spaventapasseri. Strategie per superare l’esperienza traumatica, Adriano Salani editore, Milano.
J.M. Charcot, (1897) “Isterismo”, in: Trattato di medicina. Vol. VI, Unione Tipografica, Torino.
Della Vedova, “La vita psichica prenatale: breve rassegna sullo sviluppo psichico del bambino prima della nascita”, in: Psychomedia. Telematic Review
Fanti, con la collaborazione di P. Codoni e D. Lysek (1984), Dizionario di psicoanalisi e micropsicoanalisi, Borla, Roma.
Fainberg (1993), “Il télescopage delle generazioni”, in: R. Kaës – H. Fainberg – M. Enriquez – J.J. Baranes, Trasmissione della vita psichica tra generazioni, Borla, Roma, 1995.
Freud (1892), “Studi sull’Isteria”, in: Opere, vol. 1, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1893), “Meccanismo psichico dei fenomeni isterici”, in: Opere, vol. 2, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1895), “Progetto di una psicologia”, in: Opere, vol. 2, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1908), “Analisi della fobia di un bambino di cinque anni”, in: Opere, vol. 5, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1913), “Totem e Tabù”, in: Opere, vol. 7, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1914), “Dalla storia di una nevrosi ossessiva. Csso clinico dell’uomo dei lupi”, in: Opere, vol. 7, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1923), “L’Io e l’Es”, in: Opere, vol. 9, Boringhieri, Torino, 1980.
Freud (1925), “Inibizione, sintomo, angoscia”, in: Opere, vol. 10, Boringhieri, Torino, 1980.
Greco (2016), “La trasmissione di un’esperienza traumatica attraverso le generazioni: un caso clinico”, in: Psicoanálisis & Intersubjetividad. www.intersubjetividad.com
Imbasciati (2006), “Una spiegazione della genesi del trauma nel quadro della Teoria del Protomentale”, in: Psychofenia, vol. IX, n. 1
Imbasciati (2015), Psicologia clinica perinatale, Franco Angeli, Milano.
M. Lester e J. D. Sparrow (a cura di), (2015), Bambini e famiglie, L’eredità di T.B. Brazelton, Raffaello Cortina, Milano.
Loch (1999),”Note sulla patogenesi e psicodiunamica dell’isteria” , in: AA VV, Perché l’isteria, Liguori, Napoli.
D. Marenco (2006), “L’immagine filogenetica: un’ipotesi micropsicoanalitica sulla trasmissione transgenerazionale”, In: Micropsicoanalisi.it.
D. Marenco (2008), “A proposito di Grimilde”, in: Scienza e psicoanalisi.it
Peluffo (1986), “L’interiorizzazione delle perturbazioni catastrofiche”, in: Bollettino dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi, n. 3, Tirrenia Stampatori, Torino
Note:
1 M. Brovida, “Il bambino: prime relazioni tra cesura e continuità”, in: Psychomedia. Telematic Review
2 A. Della Vedova, “La vita psichica prenatale: breve rassegna sullo sviluppo psichico del bambino prima della nascita”, in: Psychomedia. Telematic Review
3 A. Imbasciati (2015), Psicologia clinica perinatale, Franco Angeli, Milano.
4 C. Pirrongelli, “Memoria Implicita”, in: Spiweb
5 G. Cozzolino e S. Ulivi, “La costruzione della memoria: tra fascinazione, neuroscienze, psicoanalisi, e società”, In: Psychomedia
Psicoterapeuta, antropologa formatasi presso ‘Ecole del Hautes Etudes en Sciences Sociales di Parigi, membro didatta dell’Istituto italiano di Micropsicoanalisi. Ha collaborato per anni alle ricerche e alla didattica delle cattedre di psicologia sociale e psicologia dinamica, quando Nicola Peluffo insegnava alla Facoltà di Psicologia dell’Università di Torino. Da più di vent’anni ha ricoperto incarichi di consulenza e collaborazione presso alcune ASL piemontesi per la psicoterapia infantile e il lavoro in ambito evolutivo. Oggi è consulente tecnico del Giudice presso i Tribunali di Torino. Tra le diverse pubblicazioni si ricorda: “Metamorfosi del corpo”, in: La terra e il fuoco, a cura della stessa autrice, ed. Meltemi, Roma 1996; “Dall’oggetto inconscio all’oggetto transizionale”, in Quaderni di Psicoterapia Infantile, diretti da C. Brutti, Borla, Roma 1997; “Antropologia e metapsicologia. Un confronto freudiano tra efficacia simbolica e elaborazione primaria”, in Etnosistemi, n° 7, anno VII, 2000; “L’immagine del corpo in adolescenza”, in Bollettino dell’Istituto italiano di Micropsicoanalisi, n° 36, 2006: “Controtransfetr e stati deliranti”, in Tabù, delirio e alucinazione, ed. Alpes. Roma, 2010; “La creatività tra psicoanalisi e antropologia”, in Creatività e clinica, ed. Alpes. Roma, 2013. La dott.ssa Tartari si è spenta in Torino nel 2020.
