ТРАВМА. 1 – ФРЕЙДОВСКИЕ ТЕОРИИ

Перейти к первой части > Перейти ко второй части > Перейти к третьей части >

ВВЕДЕНИЕ

После более чем столетних дискуссий о психической травме — точнее, о психических последствиях травмы — размышления по-прежнему важны и сосредоточены на различном удельном весе, приписываемом конкретным пусковым событиям и их откликам в психике субъектов. Одни из них поражаются до такой степени, что развивают настоящую психопатологию; другие, хотя и переживают потрясения, выходят из них в состоянии относительного равновесия.

Сегодня мы знаем, что не существует «нормального» психического функционирования, особенно в биологическом смысле: у всех у нас одинаковый мозг и одинаковое число нейронов, но их связи, а значит и их функционирование зависят от опыта — или от того, насколько этот опыт представлен в уме и производит то, что мы всё ещё можем называть психическим аппаратом. Каждый ум конструируется на основе опыта, и прежде всего — на основе того, чему первые психические образования (нейронные сети) позволили научиться из первых переживаний и, следовательно, структурировать специфическую, субъективную структуру, которая будет дальше учиться на новых переживаниях.

Понятие «травма» заимствовано из медицины, где оно обозначает рану или повреждение, приводящее к нарушению органа или физического процесса. По этой линии были выстроены гипотезы, согласно которым травматические события производили бы массив раздражающих стимулов, достаточный для дезорганизации способности психической переработки.

Мы увидим, как Фрейд мыслил о причинной роли психической травмы во многих патологиях, открыв тем самым путь к длительной дискуссии об историко-фактических истоках психических расстройств. Сегодня все сходятся во мнении, что вес травмы определяется тем, каким образом каждый субъект ментально её конфигурирует; но дать объяснение различиям в этих субъективных конфигурациях становится проблемой. Что касается содержания травматического события, путь прошёл от выявления эпизодов насилия к фокусировке на нарушениях ранних детско-родительских взаимодействий и даже на пренатальных травмах.

Помимо различий в интерпретации, все психоаналитики наблюдают, что травмированные пациенты не способны вспоминать, вызывать в уме ассоциативные ядра (представления и аффекты), затронутые травмой. Говорили об опытах, не поддающихся представлению, точнее — не поддающихся мышлению.

В сегодняшней встрече психоанализа и нейронаук многие авторы обращаются к исследованиям имплицитной памяти и предполагают — в русле некоторых фрейдовских размышлений, — что актуальная травма может не только вписать новые психические «следы», но и переписать архаические следы до такой степени, что массированно обусловит психическое состояние пациента.

И всё же именно нейронауки учат нас, что термин «след» рискует быть вводящим в заблуждение, поскольку предполагает нечто устойчивое или стабилизированное, тогда как процессы памяти находятся в постоянном становлении и непрерывно перерабатываются.

Следовательно, следует отказаться от старой парадигмы, описывающей память как стабильную и более-менее верную запись реальности. Мнемонический фонд прошлого обусловливает способы кодирования настоящего, но это имеет мало общего с актом вспоминания — функцией сознательной, тогда как процессы, которыми мы занимаемся, — бессознательны.

Итак, полезно приучить себя понимать травму как «особый способ функционирования ума, касающийся обращения с некоторыми сведениями в контексте всей информации, полученной в прошлом и настоящем…» (Имбаскьяти, 2006).

Такая установка, более адекватная недавним нейропсихологическим открытиям, сближает микропсихоаналитическую теорию с многими гипотезами современного психоанализа.

Микропсихоаналитическое понятие Образа отсылает, в самом деле, скорее к форме, чем к содержанию — к форме, способной направлять переработку в представления и аффекты, осуществляемую психикой в русле внутренних и внешних стимулов. Эту форму можно понимать как «информацию», то есть как энергетический обмен между субъектом и средой — внутренней и внешней. В таком случае термин «энергия» отсылает к вариациям состояния, к изменениям, вызванным стимулом.

Отслеживая длинный путь развития нашего способа понимать травму, мы увидим, как сегодня можем с определённой точностью описывать процессы, вовлечённые в построение мышления и в переработку травматических событий.

ФРЕЙДОВСКИЕ ТЕОРИИ О ТРАВМЕ

Рождение психоанализа совпадает с началом размышлений Фрейда о значении невротических симптомов, наблюдаемых в клинической практике. В этих размышлениях травма представляет собой основополагающий элемент, хотя, как мы увидим, она будет по-разному осмысляться в течение десятилетий и будет помещаться то во внешнее по отношению к субъекту событие, то в психический факт.

ТРАВМА КАК ЭФФЕКТ ВОСПОМИНАНИЯ

Фрейд разделял с французским неврологом Шарко, своим наставником в Париже в 1885 году, интерес к различным формам травматической истерии, возникающей вслед за чрезвычайно интенсивными эмоциональными событиями и не связанной с органическими поражениями.

На протяжении нескольких лет Фрейд сохранял термин «травматический невроз» для обозначения разношерстной симптоматики, характеризующейся массивным присутствием воспоминания о травматическом событии, повторяющимися ночными кошмарами, психомоторной заторможенностью, тревогой и т. п.

Новаторский элемент его мысли заключался в распространении определяющей роли травмы на генез всех психоневрозов — или «неврозов переноса», согласно новой дефиниции. В этих психопатологических проявлениях соотношение между вызывающей травматической причиной и симптоматическим эффектом (истерическим, фобическим, обсессивным или иным) гипотезируется постфактум, прежде всего потому, что патогенное действие протекало бы в двух различных моментах времени.

Фрейд выявляет (1895) особый механизм действия травмы («отсроченное действие», или “après-coup” по-французски), согласно которому подавленное воспоминание преобразуется в травму позднее. Травматическое событие — например, соблазнение в детстве — становилось бы действительно травматичным для субъекта лишь в момент последующей внутрипсихической переработки, скажем, после пубертата и соответствующего пробуждения сексуальности. Травматическая динамика, следовательно, смещается от самого факта к психической резонансности, которую он может вызвать в субъекте.

Шарко, работая с молодыми истеричными женщинами, выдвинул гипотезу о том, что причина этой патологии имеет травматическую основу: идея, остававшаяся латентной, то есть скрытой от сознания, могла впоследствии проявиться во время травматического события. Симптомы у пациенток развивались не из-за физических последствий травмы, а из-за идеи, которая сформировалась у них вокруг неё.

ИСТЕРИЯ

Расстройство, вызывающее крайне интенсивные эмоциональные состояния и разнообразные соматические симптомы: пароксизмы, чувство удушья, тремор, локальные параличи.

До Шарко истерия считалась раздражением женских половых органов, лечившимся давлением на яичники, ледяными компрессами и хирургическими вмешательствами на клиторе, вплоть до его удаления. Связанные соматические расстройства считались мнимыми, простыми женскими фантазиями.

У Шарко начала формироваться идея о том, что причиной паралича является психика: «Влияние травмы на возникновение паралича и контрактур хорошо известно. Нет никакой связи между силой травмы и степенью двигательных нарушений, которые за ней следуют. Существенным фактором является эмоция, моральный шок, сопровождающий насилие. Паралич, возникающий после травмы, появляется не сразу после шока, а только спустя более или менее длительное время, после периода инкубации, размышления или самовнушения, в течение которого идея бессилия поврежденной конечности набирает силу и навязывается пациенту» (Шарко, 1897).

Чтобы доказать свою теорию, Шарко вызывал у пациенток в состоянии гипноза искусственные параличи и добивался их регресса. Этой уловкой учёный пытался показать, что травма индуцирует гипнотическое состояние, запускающее процесс самовнушения.

В этих исследованиях впервые акцент был сделан на психологическом аспекте травмы и связанной с ней патологии, придавая меньшее значение соматическим причинам.

Фрейд поначалу следовал указаниям Шарко, делая акцент на психической травме, и развил эту идею вместе с врачом Йозефом Брейером. Его заинтересовал случай молодой пациентки коллеги — знаменитой Анны О., которую Брейер начал лечить ещё в 1880 году. Анна О. была молодой женщиной, страдающей истерическим неврозом, который вызвал паралич конечностей, контрактуры, нарушения зрения, слуха и речи. К этим симптомам затем прибавились галлюцинаторные эпизоды. Брейер диагностировал истерию и лечил её методом, названным катартическим, предусматривавшим использование гипноза как инструмента терапии: субъект, переживая в гипнотическом состоянии ситуацию, вызвавшую болезнь, давал свободный выход эмоций, связанных с воспоминанием событий, вызвавших симптомы — воспоминанием, до того момента стёртым из сознания, вытеснённым. Фрейд назвал этот феномен “абреакцией”, указывая, что эмоциональная разрядка, произведённая повторным переживанием травматической ситуации, ведёт к исчезновению симптома.

По предложению Фрейда Брейер впервые провёл важный эксперимент в лечении больной: применение катартического метода, состоявшего в том, чтобы навещать пациентку каждый вечер, вводя её в гипноз и побуждая рассказывать все мысли прошедшего дня. Брейер обнаружил, что когда пациентка в гипнозе продуцировала мысли, связанные с болезнью, некоторые симптомы исчезали. Таким образом стало возможным предполагать, что истерические расстройства имеют причину в прошлых переживаниях пациента.

В «Исследованиях истерии», написанных совместно с Брейером, симптомы находятся в тесной связи с травмой — то есть с любым переживанием, вызывающим психическую боль, которая, сочетаясь с определённой конституцией, порождала бы травматическую ситуацию.¹

В этих ранних теориях психическая травма представляет собой субъективную реакцию на реальную травму и связана с определенными «индивидуальными особенностями чувствительности», то есть с внутрипсихическим миром.

Брейер и Фрейд полагали, что психическое содержание становится травматичным потому, что диссоциируется и остаётся вне сознания.

ТРАВМА КАК ЭФФЕКТ ДЕТСКОГО СОБЛАЗНЕНИЯ

Фрейд усматривал первопричину последующих психопатологических проявлений в детском сексуальном соблазнении со стороны взрослого.

Конкретно, причину истерии следовало искать в соблазнении, произошедшем в детском возрасте. Воспоминание об этом событии вытеснялось, порождая впоследствии симптомы истерической конверсии: «…Травма должна была бы определяться как увеличение возбуждения в нервной системе, которое та не смогла в достаточной мере ликвидировать посредством моторной реакции. Истерический припадок, возможно, следует понимать как попытку совершить реакцию на травму» (Фрейд, 1892).

 ДЕТСКАЯ СЕКСУАЛЬНОСТЬ

Фрейдовская концепция сексуальности основана на понятии влечения и определении “либидо” – влечения к поиску телесного удовольствия; такой поиск присутствует с рождения и существует связь между детским либидо и либидо взрослым.

Однако детская сексуальность отличается от взрослой — она недифференцирована и мало организована. Действительно, наиболее чувствительные области тела (источники влечения) не обязательно генитальны, и прежде всего детская сексуальность не ищет собственно сексуальных отношений, но — отношений, предполагающих виды активности, способные производить удовольствие, — те самые, которые во взрослой сексуальности составят прелюдии полового акта. ²

Фрейд описал многие случаи, убедившие его в реальности детской травмы, где взрослый соблазнял и стимуляторно воздействовал на гениталии ребёнка, тогда как ребёнок подчинялся этим практикам пассивно.

В ряде эссе 1896 года Фрейд утверждал, что истерия, навязчивый невроз и паранойя обусловлены вытеснением воспоминаний о детских сексуальных переживаниях травматического характера, совершённых различными действующими лицами — обычно взрослыми, среди которых был и отец.

Прежде чем стать объектом теории, соблазнение было клиническим открытием: пациенты Фрейда воспроизводили переживания сексуального соблазнения, где инициатива исходила от другого — обычно взрослого, — который заставлял субъекта пассивно и в страхе терпеть поведение: от простых вербальных обращений и намеков жестами до более или менее выраженных сексуальных актов.³

По мере углубления клинического исследования Фрейд, однако, обнаружил, что сцены соблазнения иногда переживались повторно на основе фантазматических реконструкций, опирающихся скорее на либидозные побуждения ребёнка, чем на реальные действия взрослого. Иначе говоря, он обнаружил роль бессознательных фантазий.

ТРАВМА КАК ЭФФЕКТ БЕССОЗНАТЕЛЬНЫХ ФАНТАЗИЙ

Начиная с 1897 года патогенная роль соблазнения была заменена ролью активных детских фантазий — эдиповых и инцестуозных, — которые впоследствии Фрейд назовет “первичными фантазмами” (соблазнение, кастрация, первичная сцена). С этим новым теоретическим поворотом гипотеза сексуальной травмы теряет значение, и дело доходит до изучения детской сексуальности как потенциально травматической ситуации par excellence, учитывая повторяющиеся ситуации «нормального» соблазнения, неизбежно осуществляемые в телесном уходе за маленьким ребёнком.

В этой теоретической реформуляции причина истерии кроется не столько в реальном событии, о котором субъект может иметь какую-то память, пусть и вытесненную, сколько в бессознательных реакциях на событие.⁴ Эта гипотеза — поворотный момент психоаналитической мысли, поскольку выстраивает модель, в которой психические факты являются причиной травматических и нетравматических расстройств. Психическая реальность важнее исторической: искать следует не неприемлемое событие, а неприемлемый импульс.⁵

Меняется и лечение: оно не останавливается на сборе сведений о фактах, но должно суметь понять переживание, ассоциированное с отдельным событием.

Внимание к переживаниям высвечивает присутствие универсальной бессознательной констелляции, лежащей в основе всех неврозов, но активной в каждом человеке, — ту, которую Фрейд, благодаря анализу случая маленького Ганса, распознал и описал через миф об Эдипе.

МАЛЕНЬКИЙ ГАНС

В 1908 году Фрейд опубликовал клинический случай пятилетнего ребёнка — маленького Ганса, сына двух людей, с которыми он общался: мать была его пациенткой, а отец — учеником. Анализ ребёнка осуществлялся через отца, который задавал мальчику вопросы и записывал их в дневник.

С трёх лет ребёнок проявлял живой интерес к генитальности, особенно к генитальности родителей. Интерес к мужскому пенису был связан с аутоэротизмом, за который родители часто его бранили. Когда родилась сестрёнка, мальчик отметил у нее отсутствие пениса и вскоре начал развивать фобию животных, особенно лошадей. Он боялся, что лошади могут упасть и лягнуть; его тревожил способ, каким извозчики били лошадей, он пугался упряжи вокруг морды животного, особенно той, что лошади имеют перед глазами, и черной окантовки вокруг рта. ⁶

Через серию снов Ганс сумел выразить комплекс неполноценности по отношению к отцу и страх, что мать может предпочесть его отцу, — потому что размеры отцовского пениса больше (по той же причине он бессознательно боялся лошадей).

Фрейд увидел в Гансе маленького Эдипа — субъекта, который хотел бы устранить отца, чтобы быть с матерью и спать с ней наедине. В кусающей лошади, равно как и в падающей лошади, столь его впечатлявших, ребёнок видел отцовскую фигуру, от которой ожидал наказания за дурные мысли в его адрес. Ребёнку, таким образом, объяснили мотив его страхов — так сошли на нет фобия лошадей и связанная с ней тревога, сопряжённая с фантазиями о кастрации: «Я снова спросил его, не имеет ли он в виду усы под черной окантовкой вокруг „рта“, и наконец я открыл ему, что он боится отца, и именно потому, что он, Ганс, так сильно любил свою мать. Он думал, что именно поэтому отец на него сердится, но это было неправдой; отец любил его так же сильно, и он мог рассказывать ему обо всем без страха» (Фрейд, 1908).

Фрейд аргументировал, что тревога Ганса имеет две компоненты: страх перед отцом и страх за отца. Первый происходил из враждебности к отцу, второй — из конфликта между нежностью (гипертрофированной) и враждебностью. Фрейд заключает: фобии, подобные переживаниям маленького Ганса, весьма распространены у детей.

Неврозы взрослых часто восходят к детским тревогам и фактически являются их продолжением, демонстрируя тем самым непрерывность психической работы, продолжающейся всю жизнь независимо от сохранности первого симптома.

Исследование сексуальной жизни детей привело к расширению спектра потенциально травматических событий и к пересмотру теории травмы, который Фрейд изложил во «Введении в психоанализ» (1915–1917).

Катастрофические последствия мировой войны вызывают у него обновлённый интерес к травматическим и к военным неврозам и приведут к формулировке влечения к смерти.

ТРАВМА КАК ЭФФЕКТ БЕССОЗНАТЕЛЬНЫХ ФАНТАЗИЙ И ПРИТОКА ЭНЕРГИИ ИЗВНЕ

Понятие психической травмы как раны, вызванной неконтролируемым притоком энергии извне, вновь приобретёт значение — травмы, которую следует интегрировать с детской сексуальной травмой.

Травма проявлялась бы позднее, исходя из детских воспоминаний, приобретающих травматическую ценность лишь спустя долгое время после реального события и в зависимости от новых пусковых событий. Эта важная концепция, к которой Фрейд вернулся в случае Человека-волка, подчёркивает роль времени: сексуальная травма проявляется в два времени; мнемонический след детского соблазнения сам по себе не составляет травмы и не вызывает патогенных эффектов до тех пор, пока развитие или последующие события не превратят первый эпизод в травму; лишь в этот момент возникают патогенные последствия. ⁷

ЧЕЛОВЕК-ВОЛК

Настоящее имя пациента — Сергей Константинович Панкеев. Фрейд публикует его случай, который «касается юноши, чьё здоровье пережило крах вследствие гонорейной инфекции, подхваченной в восемнадцатилетнем возрасте, и который, когда спустя несколько лет начал психоаналитическое лечение, был абсолютно неспособен справляться с жизнью и обходиться без чужой помощи» (Фрейд, 1914).

Анализ сосредоточен на изменении характера, наступившем в возрасте четырёх с половиной лет, после чего пациент, до тех пор очень ласковый и скорее спокойный, стал сварливым, раздражительным, агрессивным. Это изменение, приписанное негативному влиянию гувернантки, проявлялось как «злобность», пока не развился обсессивный невроз, принуждавший пациента к изнурительным религиозным ритуалам, сопряжённым, кроме того, с навязчивыми богохульными фантазиями.

Анализ устанавливает, что пациент подвергся соблазнению со стороны старшей сестры, которая, между прочим, забавлялась тем, что пугала его иллюстрациями волка. Открыв удовольствие от манипуляций с гениталиями, он затем был сурово отчитан и подвергнут угрозам кастрации со стороны няни. Исследованию этого детского невроза и посвящена работа. ⁸

Фрейд остановился на анализе следующего сна, который пациент увидел накануне своего четвёртого дня рождения:

«Мне приснилась ночь и я в своей кровати (ножная часть кровати стояла у окна; перед окном ряд старых грецких орехов. Я знаю, что видел этот сон зимней ночью). Внезапно окно само собой распахивается, и с великим ужасом я вижу, что на толстом орехе перед окном сидят несколько волков. Их было шесть или семь. Волки были совершенно белыми и походили скорее на лис или овчарок, потому что хвосты у них были толстые, как у лис, а уши стояли торчком, как у собак, когда они к чему-то прислушиваются. Охваченный тревогой — очевидно, быть съеденным волками, — я закричал и проснулся. Нянька подбежала к моей кровати посмотреть, что со мной случилось. Потребовалось немало времени, чтобы убедить меня, что это был всего лишь сон, настолько живым и реальным показался мне образ распахнувшегося окна и волков, сидевших на дереве. Наконец я успокоился, почувствовал себя как освобождённый от опасности и снова заснул. В этом сне единственным действием было распахивание окна, потому что волки сидели совершенно спокойно, совсем не двигаясь, на ветвях дерева, справа и слева от ствола, и смотрели на меня. Думаю, это был мой первый сон ужаса. Тогда мне было три или четыре года, самое большее — пять. С той поры, до одиннадцати или двенадцати лет, у меня всегда сохранялся страх увидеть во сне что-нибудь ужасное».

Интерпретация заключалась в том, что сон являлся результатом травматического переживания маленького Панкеева: точнее, ребёнок, в возрасте примерно полутора лет, был свидетелем “первичной сцены”, то есть наблюдал половой акт своих родителей. В дальнейшем Фрейд выдвигает альтернативную гипотезу: ребёнок мог наблюдать спаривание животных, переработав затем память об этом переживании так, чтобы создать бессознательную фантазию коитуса между родителями.

ТРАВМАТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ КАК ЭФФЕКТ ОПЫТА ПОТЕРИ

В 1925 году, в работе «Торможение, симптом и тревога», Фрейд дал свой последний крупный вклад в концепцию травмы. В этом сочинении травматические ситуации в основном связаны с переживаниями потери — потери матери, материнской привязанности и любви, любви объектов, любви Сверх-Я и т. д., — переживаниями, которые ставят индивида в состояние психической и физической беспомощности перед наводнением стимулов внутреннего и внешнего происхождения. ⁹
Фундаментальная травматическая ситуация — ситуация беспомощности, за которой следуют все прочие:

«Мы называем травматической подобную пережитую ситуацию беспомощности; у нас тогда есть веское основание отличать травматическую ситуацию от ситуации опасности… ситуация опасности — это распознанная, запомненная, ожидаемая ситуация беспомощности. Тревога — первоначальная реакция на беспомощность, пережитую в травме, реакция, которая впоследствии воспроизводится в ситуации опасности как сигнальная. Я, пассивно пережившее травму, теперь активно повторяет ослабленное её воспроизведение в надежде суметь самостоятельно направить её развитие» (Фрейд, 1925).

Наиболее новаторский вклад в травматическую теорию здесь представлен важностью таких факторов, как утрата, нехватка, состояние беспомощности — особенно детской — в генезе травматической ситуации.

Это состояние отсутствия и нехватки противопоставляется состоянию насильственного, интрузивного, соблазняющего и дезорганизующего присутствия, которое до сих пор характеризовало травматический сценарий.

Новые горизонты травматической теории, содержащиеся в работе «Торможение, симптом и тревога», простимулируют последующее и наиболее значимое психоаналитическое размышление на эту тему.

Винникотт, Кан, Бион, Грин, Боллас — лишь некоторые из наиболее представительных авторов, которые с различными собственными нюансами вновь подняли тему дефицитов первичного ухода, не обязательно переживаемых сразу как драматические, но повторяющихся и тянущихся во времени с травматическими эффектами.

ФИЛЬМ: «Тайна её лица» (Phoenix)
Смотрите фильм на YouTube: https://youtu.be/w-dlWgxyIpY?t=15s

Этот фильм тоже рассказывает о травме — концлагере, пережитом женщиной, которая выходит из него живой, но с уничтоженным лицом. Лицо будет реконструировано хирургически, но новое лицо она не признаёт своим — способ кинематографически представить, что женщина больше не узнаёт себя, не может интегрировать в свою идентичность опыт лагеря.

Вернувшись домой, она отправляется на поиски мужа; её информируют, что именно он выдал её как еврейку, чтобы спасти собственную жизнь, но женщина не принимает эту правду. Она пытается вновь обрести ту себя, которая до травмы была счастлива с любимым мужчиной.

И мужчина её не узнаёт; отмечает сходство с умершей, как он полагает, женой, но не может принять на себя тяжесть вины за её донос.

Перипетии фильма продолжаются до финала, в котором происходит узнавание: мужчина понимает, что эта женщина — именно та жена, которую он отправил в лагерь; и она сумеет узнать супруга таким, каков он есть, — предателем, а в конце концов и саму себя — выжившую ценой многих утрат.

В фильме действие узнавания доверено голосу: героиня поёт старую песню, а муж-пианист аккомпанирует. Услышав голос, который постепенно обретает тело в пении, он уже не сможет не понять, так же как и его жена уже не сможет не принять правду, увидев в глазах супруга, что он наконец понял.

Этот процесс узнавания — то, что терапия стремится активировать в лечении серьёзных травматизмов, потому что один из самых мощных защитных механизмов в подобных случаях — диссоциация: Я субъекта расщепляется на часть, в которой травматическое событие остаётся инкапсулированным, без ассоциативных связей с остальной личностью, и на часть, отрицающую травму и подставляющую вместо неё фантазм. Так же как в фильме героине нужно, чтобы муж узнал её, дабы она сама могла принять изменения своей жизнь. Так и пациентам нужно, чтобы терапевт функционировал как ментально-аффективный контейнер, способный вмещать их расщеплённые части, не разрушаясь фантазмами, проецируемыми на его фигуру через перенос. Это тот же механизм, который запускается в отношениях мать-младенец, когда бурные эмоции любви и ненависти, уничтожения и катастрофы, переживаемые ребёнком, находят приют и обезвреживаются материнским умом, который удерживает их в себе, не разрушаясь, то есть не запуская чрезмерно интенсивные эмоциональные ответы тревоги, гнева или дистанции.

Перейти к первой части > Перейти ко второй части > Перейти к третьей части >

© Мануэла Тартари

Adattamento del testo in lingua russa: Olga Erysh
Адаптация текста на русский язык: Ольга Ерыш

Note:

1 – S. Bonfanti, “La concezione del trauma reale e quella del trauma fantasmatico: confronti, analogie, differenze”, in: www.ildisagiopsichico.it  ↑

2 – Amann Gainotti E. Vulpiani, “La sessualita’ infantile: una problematica controversa”, In: uniroma3.it ↑

3 – Amann Gainotti E. Vulpiani, “La sessualita’ infantile: una problematica controversa”, In: uniroma3.it ↑

4 -“Il disturbo posttraumatico da stress”, in: www.100newslibri.it ↑

5 –  I. Vitale, “Trauma psicologico: definizione”, In: www.igorvitale.org ↑

6 –  G. Proietti, “Freud, il piccolo Hans e l’analisi infantile”, ↑

7 – Bonfanti, op. cit. ↑

8 –  www.nilalienum.it ↑

9 – Petrini, Renzi, Casadei, “Dizionario di psicoanalisi”, Franco Angeli editore ↑