НИКОЛА ПЕЛУФФО: ОТ ОБРАЗА К ПЕРСОНАЖУ

Проф. Никола Пелуффо

Микропсихоанализ имеет метапсихологию с фундаментально энергетико-пульсационной установкой, идущей вразрез с течениями современного психоанализа, в основном ориентированными на объектные отношения.
Такая установка имеет очень важные последствия. Источник психологических конфликтов был выявлен в серии травм, связанных сначала с филогенетическими событиями, а затем конкретизирован в онтогенетических конфликтах, начиная с внутриутробной динамики.

Чтобы объяснить, как происходит передача травматических следов, насаждающих принуждение к повторению из поколения в поколение, Сильвио Фанти сформулировал определение, представляющее несущую ось здания микропсихоанализа, — определение Образа как:

«Генетически организованное целое представлений и аффектов, которые структурируют бессознательное, исходя из Ид.»¹

В Образе содержались бы филогенетико-онтогенетические травматизмы, актуализируемые в каждом новом индивиде, который наследует их форму и энергетический заряд.
Над этим определением Пелуффо размышлял на протяжении последних 40 лет своей жизни, стараясь сделать его операциональным, вновь соединяя его с теоретическим материалом, почерпнутым из его психоаналитической и эпистемологической подготовки, и прежде всего — адаптируя его к собственному клиническому опыту.

Попробуем следовать за ним шаг за шагом.
В 1988 году он размышлял о том, что в этом определении Образ рассматривается как целое, содержащее представления и аффекты и энергетический аспект которого пребывает в форме, принимаемой компульсивными переживаниями при их повторной актуализации.

«В конечном счёте Образ — это психическое выражение модуля действия, который находит свои коды проявления в бессознательном. Например, образ конфликта антропоморфически выражается героем, преследуемым судьбой: Эдип». ²

Специфика (грани) образа антропоморфизируется в сновидении, которое становится местом соединения между филогенетическими и онтогенетическими аспектами. В нём мы находим актуальное ядро, в котором повторяется утробно-детская ситуация, в свою очередь повторяющая древнее травматическое ядро.
Передаются способы действия, в которых выражаются пульсационные побуждения; они проявляются во сне посредством драматизированной реконструкции травматических сценариев, где действуют персонажи, принимающие облик актуальных лиц.

Заметим, как мысль Пелуффо всегда обращена к механизмам, активирующим содержания психики, — следовательно, к их взаимодействию в повседневной жизни и к способам, которыми эти содержания выражаются.
Если обратиться к механизмам построения и действия Образа, согласно Пелуффо:

«Образ — психический близнец объекта… Объект формируется посредством выразительного потока не только представительного, но и аффективного, экстериоризируемого через проекцию вплоть до встречи с противоположным потоком, приходящим извне.

Разработка встречи двух потоков возвращается к субъекту через процессы ассимиляции и аккомодации и, посредством интроекции, его модифицирует… Образ — это сама психика. Его грани, то есть образ с маленькой буквы, — не статичный, но динамический элемент. Например, образ матери — это колеблющаяся форма, выстраивающаяся от внутриутробных реакций до конечной эволюции объективации материнского тела и всегда являющаяся источником ситуационных стимулов и ответов. Не сказано, что образ матери должен иметь лицо матери; он может быть просто представлен ностальгией, либо музыкой, стихотворением, сияющим рассветом, либо девушкой, или улыбкой друга, ароматом, запахом и так далее… Образ матери выстраивается через встречу с филогенетическим Образом матери с процессами интроекции, которые постепенно структурируются после рождения…» ³

Он подвергает сомнению два элемента, из которых состоит бессознательное, структурированное той энергетической формой, которую мы называем Образом: представления и аффекты.

Аффект — для него динамическое выражение напряжений-разрядок пульсаций и выражается в движениях и корректировках формы, которые остаются как следы.
Следы пульсационных переживаний мы называем фиксациями. Он использует классическое определение влечения и описывает его как толчок, который, исходя из источника в состоянии возбуждения (напряжения), ищет объект, посредством которого можно снять возбуждение. Человек находился бы в перманентном состоянии напряжения по простому факту того, что он жив и испытывает желания. Как и любое другое животное, он стремился бы решить эту проблему посредством движения как физического, так и умственного, то есть перемещается в пространстве либо мыслит. Пелуффо выстраивает тесную связь между аффектом и движением, понимая аффективность как психическую моторность.
Фиксация и вытеснение тем самым становятся стоянием на месте в точке пульсационного инвестирования, которое их породило, в то время как движения, стремящиеся снизить напряжение, пользуются агрессивностью и сексуальностью, подготовленными в своём действии сновидческой активностью.

«Движение (смещение) — это объект, посредством которого человеческое существо снижает возбуждение как в качестве индивидуальной сущности, так и как группы…»

Существует аналогия между этим принципом и тем, который Фрейд применяет к психосексуальному развитию человека, то есть прогрессией стадий от оральной до фаллической с фиксациями на определённых моментах, к которым человек возвращается, когда находится в затруднении. «Иными словами, в ходе этой инстинктивной манифестации образуются этапы, которые саморегулируются, чтобы построить базу для новых толчков». ⁴

Аффект не может материализоваться, если не найдёт подходящей формы, служащей для реконструкции ситуации, из которой он происходит. Тем самым встаёт проблема формы, то есть представления и, более того, процессов, которые придают форму психической активности и позволяют ей, как было ранее сформулировано, саморегулироваться.

Пелуффо размышляет:

«…психика — это семейство взаимосвязанных функций, общающихся посредством ассоциативных индукций, связанных аффектом…

Я действительно думаю, что Психика и Мозг — выражение более обширного ассоциативного, “гравитационного” (по крайней мере в переносном смысле) феномена, подобного тому, который принуждает космические пылинки собираться в множества и поддерживает сцепление между различными частями небесных тел и, когда есть условия, позволяет появиться тому феномену брожения, который мы называем жизнью. Психика и Мозг построились посредством работы совокупности регуляторных механизмов без какой-либо причины — скажем, случайно — и продолжают работать тем же способом, каким работали механизмы, что их составили, то есть компоновать конфликты, чтобы поддерживать гомеостаз, пригодный для выживания на время, достаточное для обновления: одна жизнь». ⁵

Наш автор перешёл от поиска определений, касающихся отдельных элементов, из которых состоит психика, к поиску функций, делающих её операциональной. На этом пути травма утрачивает свою роль первичного двигателя человеческой психики, ныне обнаруживаемого в самих принципах регуляции психического аппарата.

С этой новой точки зрения он переформулирует и понятие влечения:

«Если рассматривать влечение, мы можем занять две позиции. Первая — классическая, то есть влечение как динамический момент инстинкта; второе толкование —  влечение есть толчок, образующийся при переходе энергии из потенции в акт, и что инстинкт — постоянный производный этого перехода, когда он принимает пластическую форму, которая может деформироваться, но сохраняется.

У млекопитающего форма, принимаемая воспроизводством (половым), заключает инстинкт в сексуальную форму, следовательно, говорят о сексуальном влечении». ⁶

Он исходит из классически конструктивистского соображения: чтобы познать объект, необходимо воздействовать на него. Каждое действие имеет свою форму; совокупность процедур, необходимых для конституирования этой формы, составляет динамику данного процесса, и эта динамика трансформируется «по мере того, как меняются процедуры, посредством которых новизна ассимилируется к предшествующим схемам». ⁷

Форма в своей сущности однородна понятию Образа, но требует посредников, чтобы действовать и проявляться.
Здесь вступают в игру два новых конструкта, которые Пелуффо разрабатывает, чтобы склонить эти понятия к жизненным переживаниям. Первый — это посредник. Посредник, или медиатор, — психическая функция, позволяющая происходить преобразованиям: например, во сне совершается драматизированная материализация внутренних динамик: «Можно было бы сказать, что дифференцированная, но без устойчивой формы энергия разрабатывается, пока не примет её». ⁸

«Двигательная активность влечения во сне выражается различными способами; типичная фигура: “я иду по дороге в гору”. На психоаналитическом языке это можно перевести как “я хочу или желаю чего-то”; “чтобы мне было хорошо, мне нужно…”, более технически — “мой Ид толкает меня к…”.
В этих примерных рядах посредник — это то, что несёт…
Часто в ходе психоанализа (и в микропсихоанализе тоже) понимаешь, что автомобиль — это способ выражения сеанса или вообще анализ. Анализ — это посредник, и аналитик тоже.
Аналитик может быть посредником, или медиатором, или посланником. В сновидениях порой посредник антропоморфизируется, как это происходит во многих религиях, включая христианство, особенно в интерпретации Римской церкви. Для иудейской религии Моисей — посредник, для мусульманской — Мухаммад, и в обеих ярко подчеркнута идея движения: путешествия. Все пророки — проводники к творческой сущности, которая всё охватывает и представляет собой своего рода первичный Большой взрыв, предшествовавший Взрыву, который называется Богом..
Чрезвычайно редко человек отказывается искать исток движения, и учёному тоже недостаточно констатировать его существование и эффекты — он должен найти начало, а затем начинает думать, что было до. Думаю, он ищет начало процессов повторения и принуждения к повторению: состояние, предшествующее гипотетическому Большому взрыву». ⁹

Психическая энергия конвертируется в сновидческую активность через драматическую постановку персонажей и ситуаций, пригодных для захвата её мощности и приведения её в действие, придавая ей форму, стремящуюся стабилизироваться и обеспечить определённое временное равновесие. Не будем забывать, что цель сна — снизить напряжение, и достигая этой цели, сновидческая функция создаёт некоторых персонажей, обретающих определённую автономию, поскольку они способны собрать сознательную и бессознательную информацию сновидца и представить её в обличье, делающем их посредниками между бессознательными требованиями и ограничениями сознания.

«Персонаж материализует грани Образа.
Образ через Персонажа проецируется подобно слайду, затем убирается и проецируется снова. Ситуации и люди, которые становятся его экраном и телом (актёры), антропоморфизируют его и, как во сне, делают его познаваемым.
Образ стремится к статике, то есть к линии; грани образа составляют совокупность точек, стремящихся поддерживать статику, то есть форму; Персонаж схватывает эти моменты статики, но не может их удерживать, поскольку он также собирает движение. Следовательно, Персонаж — это движущаяся грань Образа, который относительно статичен. Пророки — “Персонажи” и выражают вечность Бога; их деятельность продолжается и после смерти. С другой стороны, я не вижу причины, по которой распад биологической опоры должен бы аннулировать их существование. Смерть Эдипа не аннулирует Персонажа Эдипа, который будет непрерывно интерпретироваться (хотя и игнорироваться) всеми прочими живущими во веки веков.
Вот почему Эдип не умирает: он — Персонаж. Это проявление филогенетического Образа, в котором, например, содержатся все проявления необходимых взаимодействий репродуктивного порядка между полами и отношений с Третьим…». ⁹

Я хотела бы завершить эти краткие размышления, воспроизводя текст, который Пелуффо написал, когда его состояние здоровья подавало глубокие сигналы о приближении великой трансформации. Размышление над этой ситуацией заставило его усомниться в своих и наших степенях свободы:

«В эти дни я вернулся домой из больницы Савоны, где был госпитализирован из-за  трудностей с дыханием, вызванных интерстициальной пневмонией с плевральным выпотом. Меня выписали “на пути к выздоровлению”, и я должен продолжать лечение, принимая большое количество лекарств. Я счастлив быть дома и восстанавливаю неплохое психобиологическое равновесие, хотя у меня досадная трудность ходьбы, усугублённая тем, что моё левое глазное яблоко, поражённое тромбозом, сильно ограничивает зрительную функцию. Это период, когда я вижу много снов. Тема — Возвращение; я возвращаюсь домой, в мой родной город, в дом моих бабушки и дяди по материнской линии, встречаю мою кузину (материнский заместитель), которая удивляется, увидев меня, но рада. Я — Путешественник, который преуспел и возвращается домой, элегантно одетый и быстрым шагом, тогда как на самом деле мне трудно двигаться.
Классическая интерпретация смерти как возвращения в материнский дом, то есть внутрь матери. Улисс возвращается к Пенелопе; дом не захвачен женихами (братьями), которые, впрочем, явятся в виде белых коней во сне следующей ночью.
Табун разъярённых белых коней вот-вот меня растопчет, я бросаюсь в куст, одна лошадь падает рядом со мной, я касаюсь ее губ, и она отвечает на этот ласковый жест лёгким лизком. Мы подружились: Примирение. Я примирился с моей матерью, которая нанесла мне обиду, произведя на свет брата-соперника. Я помню из того события мою мать — белую, в белой ночной рубашке, с белыми простынями и подушками, и белого братика; белая атмосфера. Белая, как кони. Я примиряюсь с матерью и готовлюсь её вновь обрести, то есть умереть.
Как всем известно, одна из функций сна — быть механизмом защиты, то есть восстанавливать равновесие колебаний напряжения. В этом смысле сновидческая деятельность входит в процессы исцеления, и следовательно сон — “реальная” реальность, истина в своей функции осуществления желания, которое, очевидно, состоит в том, чтобы суметь вернуться домой, к Пенелопе-Матери, целым, молодым и быстрым и, прежде всего, без соперников. Это один из тех случаев, когда истина и психическая реальность совпадают, хотя это истина относительная, поскольку объяснение, предоставляемое сновидческим рядом, выражает точку зрения, не разделяемую наукой.
Вот, к примеру, онтологическая теория, которую я извлёк из моего сна, приводящего меня к воспоминанию определённых реминисценций раннего детства. “Мне приснился мой аналитик, сидящий в своём кресле. На некоторые мои упрёки он превращался в деревянную марионетку: Пиноккио с длинным носом, с которым я ассоциирую Ф. (аналитика), как я видел его на фото в газете”. Можно было бы говорить об идентификации с отцовским пенисом в состоянии эрекции (длинный нос), но я предпочитаю использовать материал как индуктор ассоциаций, выводящих на свет воспоминания и фантазии. В два-три года у меня была особая склонность к птицам и, в частности, к курам. Подобно первобытным людям, я выработал гибридного персонажа — между ребёнком и птицей, — который позволил мне изобрести эпистемологическую фантазию следующего толка: “Мёртвые попадают на небеса (культурная информация), птицы летают, значит, попадают на небеса. Я-птица могу попасть на небеса, в царство мёртвых”. Дети тоже приходили с небес, с “луга гусей”, из Рая, значит, птица была сопоставима с всемогуществом творца.
Было бы действительно поучительно узнать ментальную позицию людей палеолита и неолита относительно гибридов. Это были персонажи, созданные путём смещения и сгущения. В природе они не существовали, но в психическом плане — да; как и в динамике тотема и табу, реальность могла существовать в следствии нарушений тотемических правил. Касание табуированного существа может вызвать смерть, даже просто взгляд; в психоаналитической литературе приводится немало примеров, особенно у Юнга. То же самое может случиться в театре во время спектакля.
Персонаж может привлекать или отталкивать зрителя определённой чертой: например, определённой жестикуляцией, вызывающей в памяти движения знакомого предсознательного объекта. Характер чувства, которое зритель испытывает к персонажу, будет зависеть от его отношений с этим объектом, и наоборот. То есть, интроекция качеств персонажа, сыгранного актёром, может изменить отношения с исходным объектом. Это явление похоже на явление переноса во время психоанализа».

Аналитическая работа, согласно Пелуффо, предлагает анализанту возможность интроецировать новые персонажи, которые обретают жизнь в отношениях с аналитиком, и эти персонажи могут изменить отношение к исходному объекту, внутри которого депонированы конфликтные коды переработки. Это не просто интроекция некоторых качеств аналитика, но подлинная трансформация, происходящая благодаря переносу и запускающая процессы катализирования, способные создавать или воссоздавать новые внутренние формы, новых Персонажей, с которыми можно установить диалог, менее насыщенный страданием и менее скованный принуждением к повторению.
Мне представляется, что это — великий завет, который оставил нам наш учитель: возможность придать человеческий облик зданию психоанализа, избавив его от определённых метапсихологических жёсткостей, от некоторой кристальной холодности, которая, утверждая неумолимые законы, направляющие человеческую судьбу, отдалялась от проживаемой жизни.
Пелуффо напоминает нам в своих последних текстах, что жизнь, анализ, отношения — это театр, насыщенный эмоциями, знанием и путями к изменению.

© Мануэла Тартари

Adattamento del testo in lingua russa: Olga Erysh
Адаптация текста на русский язык: Ольга Ерыш

Примечания

1 S. Fanti, Dizionario di psicoanalisi e micropsicoanalisi , Borla, Roma, 1984  ↑
2 Riflessioni sul concetto di immagine, in: Bollettino dell’Istituto di Micropsicoanalisi n° 6, 1988 ↑
3 La relazione psicobiologica madre-feto, Borla, Roma, 20 ↑
4 Steli e santuari come palcoscenico delle manifestazioni dell’Immagine, in: Valcamonica Sympoium ↑
5 Psicoanalisi e psicologia della mente, in: Scienza e Psicoanalisi, Rivista Multimediale ↑
6 ll concetto di tramite, in: Scienza e Psicoanalisi, Rivista Multimediale ↑
7 Psicoanalisi e psicologia della mente, in: Scienza e Psicoanalisi, Rivista Multimediale ↑
8 Il concetto di Tramite, in: Scienza e Psicoanalisi, Rivista Multimediale ↑
9 Il passaggio dalla rappresentazone di un oggetto al Personaggio, in:Scienza e Psicoanalisi, Rivista Multimediale ↑