ПСИХОАНАЛИЗ АГРЕССИВНОСТИ

Выдержка из доклада, представленного автором на конгрессе «Быть женщиной сегодня: между преследованием, домогательством и феминицидом, Многоликое гендерное насилие», Сора, июнь 2014 г.

Первый акт биологической агрессии совпадает с началом нашей жизни: сперматозоид, прошедший процесс созревания во время движения по женским половым путям, достигает яйцеклетки. В этот момент запускается акросомальная реакция — высвобождение сперматозоидом литических ферментов, разрушающих лучистый венец и прозрачную оболочку ооцита. Таким образом, жизнь человека начинается с агрессивного акта, необходимого для нарушения клеточной структуры другого живого образования и запускающего процесс увековечивания генома.

Вспомним и о том, сколько агрессии проявляли наши древние предки, добывая пищу, убивая животных, а также защищая себя и своё потомство от хищников или от нападений враждебных человеческих групп.Разумеется, в данном случае речь идёт о «доброкачественной» агрессии — в том смысле, как её описывает Эрих Фромм в работе «Анатомия человеческой деструктивности» (1973). Такая агрессия служит выживанию индивида и вида, является биологически адаптивной и прекращается, как только исчезает угроза или сам агрессор. Другой тип — «злокачественная» агрессия, то есть жестокость и деструктивность, — специфична именно для человеческого вида. Она практически не встречается у большинства млекопитающих, не запрограммирована филогенетически (в этом Фромм расходится с Фрейдом) и не является биологически адаптивной. Она не преследует объективной цели и, будучи реализованной, способна приносить субъекту чувственное удовлетворение. Вопросами изучения человеческой агрессии занимались представители самых разных научных дисциплин.

Представляется, что наиболее близкие к клинической практике исследователи — психоаналитики, антропологи и этнологи — в целом сходятся во мнении: агрессия у человека является врождённой, филогенетически предопределённой и функционирует как первичный инстинкт. Напротив, исследователи, тяготеющие к философским и идеологическим построениям, прежде всего представители гуманитарных и экологических подходов, утверждают, что человек изначально лишён агрессивного инстинкта, а агрессия возникает исключительно как следствие фрустрации или социальных влияний. Однако подобные представления о «Новом человеке» за тысячелетия документированной истории, как нетрудно заметить, не получили какого-либо фактического подтверждения. Достаточно вспомнить о нескончаемых масштабах смерти и разрушения, которые фашизм, нацизм и коммунизм обрушили на человечество за неполное столетие своих «экспериментов».В этом отношении гораздо категоричнее, чем я, высказывался Фрейд, писавший: «Как нам следует представить себе процесс, посредством которого отдельный человек достигает более высокого уровня этического развития? Первый ответ мог бы состоять в том, что человек от рождения добр и благороден; но этот тезис даже не заслуживает обсуждения». («Современные соображения о войне и смерти», 1915)

По профессии я психоаналитик. Более тридцати лет своей жизни я ежедневно выслушиваю откровения, которые человек в обычных условиях не способен произнести даже самому себе — по той простой причине, что, будучи отнесёнными к сфере так называемого бессознательного, – они недоступны. Однако, полагаю, многие из вас — те, чья психическая структура более проницаема для собственных предсознательных содержаний, — могут вспомнить сновидения, в которых наша агрессивная активность вспыхивает в пароксизмальной форме: убивая, расчленяя, разрушая. Можно возразить, что сон — это хаотичная и лишённая смысла деятельность. Но более чем столетняя клиническая практика решительно опровергает это утверждение: сновидение представляет собой сложный механизм галлюцинаторного удовлетворения желаний, обычно восходящих к раннему детству, несовместимых с требованиями Эго и имеющих лишь две движущие силы — сексуальность и агрессию. Если довести мысль до предела обобщения, можно сказать, что в основании человеческой психики лежат всего три фундаментальных начала: сексуальность, агрессия и сновидение. А всё то удивительное, что человечество создало за свою историю — искусство, технику, литературу, поэзию, музыку, — представляет собой результат сублимации, тончайший дистиллят этих трёх кардинальных форм психической активности: сексуальности, агрессии и сновидения.

В теоретическом пути развитии мысли Фрейда, посвящённом концепции агрессивного влечения, можно выделить три этапа. На первом этапе, до 1915 года, агрессия рассматривается им почти исключительно как аспект либидо или, по крайней мере, как находящаяся на его службе: уже упоминавшийся пример агрессивного акта, необходимого для продолжения человеческого существования, служит этому подтверждением. На втором этапе, связанном с работой 1915 года, условно и не совсем корректно обозначаемой как «Влечения и их судьба», — после начала масштабной бойни Первой мировой войны — агрессия осмысливается как независимая от либидо и приписывается влечениям «Я» (или влечениям самосохранения).
И, наконец, на третьем этапе, после 1920 года, агрессия больше не рассматривается как проявление Эго-влечений, но, наконец, признаётся выражением автономного влечения к смерти. В работе 1915 года Фрейд подчёркивает, что влечения подвергаются непрерывной переработке с момента рождения. Примитивные импульсы должны пройти длительный эволюционный путь, прежде чем им будет позволено функционировать в психической организации взрослого человека. Они могут тормозиться или перенаправляться на иные цели и в иные сферы, смешиваться друг с другом, изменять свои объекты и частично обращать свою энергию на самого субъекта. В действие вовлекается множество механизмов: подавление, фрустрация, ингибиция, интроекция, сублимация и реактивное образование. Последний механизм особенно интересен, поскольку как раз он заставляет нас насторожиться и задуматься.

Приведём описание реактивного образования у Фрейда: «Реактивные образования, направленные против определённых влечений, создают иллюзию изменения их содержания, как будто эгоизм превратился в альтруизм, а жестокость — в сострадание… Лишь после того, как все эти “судьбы влечений” совершились, возникает то, что мы называем характером человека… Редко можно встретить человека, который был бы полностью хорош или полностью плох; чаще всего он хорош в одних отношениях и плох в других, или хорош в определённых обстоятельствах и решительно плох в иных. Примечательно также, что наличие в детстве сильных “дурных” импульсов нередко становится фактором, определяющим затем отчётливую ориентацию взрослого на “добро”. Самые откровенно эгоистичные дети могут стать наиболее щедрыми и склонными к самопожертвованию; большинство апостолов милосердия, филантропов и любителей животных были когда-то маленькими садистами и мучителями животных». (Фрейд, op. cit.)

Итак, если агрессия врожденная, она действует с внутриутробного периода, то она формируется, притупляется и как бы укрощается, поскольку (не слушайте мечтателей) ее невозможно подавить, двумя великими силами: одной внутренней по отношению к индивиду, другой внешней по отношению к нему. Внутренняя сила — это Эрос, либидо, сексуальное влечение. Благодаря вкладу эротизма, человеческой потребности в любви, понимаемой в самом широком смысле, эгоистические импульсы преобразуются в социальные: человек усваивает, что быть любимым — столь значительное преимущество, что ради него стоит отказаться от множества иных выгод. Внешним фактором выступает воспитательное принуждение, выражающее требования цивилизованной среды и позднее заменяемое непосредственным давлением общества.Исходя из этого, становится понятно, что, с одной стороны, здоровое общество — это общество, не подавляющее эротизм. И здесь мы до сих пор испытываем последствия тысячелетнего, жесткого и в значительной мере необоснованного подавления, осуществлявшегося католической церковью. Эти последствия сохраняются столь долго потому, что табу и запреты «Супер–Эго» интернализуются и продолжают оказывать разрушительное воздействие даже тогда, когда внешнее давление уже отсутствует. С другой стороны, общество, в котором исчезают механизмы сдерживания насилия, уверенность в неотвратимости наказания, способность признавать вину и искупать совершённые проступки, обречено на неизбежную, взрывную дезинтеграцию.
Мне представляется, что в этом отношении мы опасно приближаемся к точке невозврата.

Ранее я уже упоминал о материнско-фетальной агрессии. Когда в начале 1970-х годов мой учитель Никола Пелуффо начал практиковать особый тип психоанализа, который я называю интенсивным — основанный на длинных сессиях, порой продолжающихся по два–три часа подряд, — психоаналитики его школы столкнулись с появлением у всех их анализантов необычного ассоциативного материала. Многие часы анализа были посвящены описанию глубинной агрессивной динамики, темпорально помещенной пациентами в абсолютно архаичный период — внутриутробный. Многие анализанты, работающие в длинных  сессиях, с тревогой и мучительной остротой описывали переживания угрозы и аннигиляции, исходящие от «материнского полюса», а также зеркальные импульсы разрушения и ассимиляции, проистекающие от «фетального полюса».

Эти наблюдения получают подтверждение и со стороны эволюционной биологии. По мнению гарвардского эволюционного биолога Дэвида Хейга, беременность отнюдь не является процессом, протекающим в идеальной гармонии. Хейг утверждает — тем самым подтверждая психоаналитические наблюдения школы Пелуффо, — что между матерью и плодом разворачивается бессознательное «соперничество» за питание и взаимное выживание. Более того, по мнению Хейга, этот конфликт может продолжаться и после рождения, оказывая влияние на будущую жизнь и частично объясняя такие психологические нарушения, как депрессия и аутизм. В своей работе 1995 года Хейг, по сути, использует ту же терминологию, которую ученики Пелуффо применяли на протяжении десятилетий, вызывая при этом волны критики и непонимания. Хейг напоминает, что наиболее интимная из всех возможных связей — это связь между матерью и плодом. Но Хейг задается вопросом, не является ли идея гармоничного сосуществования иллюзией, и формулирует вопрос: «…является ли зародыш чужеродным агрессором, паразитом, который берет все, что может, не обращая внимания на своего материнского хозяина?». Хейг, как уже подчеркивал в своей работе Пелуффо, напоминает, что эмбрион с момента имплантации посылает в ткани матки свои собственные клеточные струи, которые разрушают материнский эндометрий и открывают настоящие насосные рты в материнских сосудах: «В результате плод получает прямой доступ к материнской крови, а мать лишается возможности сужать сосуды. Более того, имея прямой доступ к сосудистой системе матери, плод способен вводить в её организм целый ряд стратегически важных для собственного выживания веществ». Иногда, отмечает Хейг, плацента испытывает недостаток поступающей материнской крови. Один из способов компенсировать этот дефицит — вызвать повышение артериального давления матери, что и наблюдается при преэклампсии. Согласно гипотезе Хейга, это не случайность, а результат фетальной стратегии, направленной на увеличение притока крови в межворсинчатые пространства, откуда плод получает питание. Таким образом, стремясь обеспечить собственное выживание, плод без колебаний ставит под угрозу жизнь матери.

Таким образом, мы возвращаемся к промежуточной гипотезе Фрейда, сформулированной после 1915 года: агрессия — это автономное, независимое от либидо влечение, принадлежащее к разряду влечений «Я»(или влечений самосохранения). Чтобы дать целостное, пусть и краткое, но научно строгое представление о психоаналитическом подходе, остаётся обратиться к финальной концепции Фрейда — к теории влечения смерти.

Фрейд начинает с критики идеи о господстве принципа удовольствия в психической жизни. Если бы это было так, большинство наших психических процессов сопровождалось бы удовольствием или вело бы к нему. Но универсальный человеческий опыт, подчёркивает он, категорически противоречит такому выводу. Первая мировая война, принесшая невыразимые страдания, раскрыла перед Фрейдом и перед специалистами по психическому здоровью малоизученную тогда клиническую картину — «военный невроз». Пациенты с травматическим неврозом вновь и вновь переживали во сне ситуацию, приведшую к травме, пробуждаясь каждый раз в ужасе. Это явно противоречило представлению Фрейда о сне как о галлюцинаторном исполнении бессознательного желания.

Одновременно Фрейд обнаруживает феномен компульсии повторения — бессознательной, непреодолимой потребности возвращаться в ситуацию, неизменно сопровождающуюся болью, абсурдностью или унижением. Он описывает это, наблюдая игру своего внука Эрнста. Мальчик бросал катушку из поля зрения, восклицая «Fort!» («прочь»), а затем, привязав нитку, многократно перебрасывал её через край кроватки, притягивая обратно: «Da!» («здесь»). По Фрейду, таким образом ребёнок стремился овладеть тревогой, вызванной исчезновением объекта — катушка символизировала мать. Фрейд делает решающий шаг: он утверждает, что глубинное стремление человека — магическое возвращение к состоянию, предшествовавшему любой травме. Но затем он выходит за пределы индивидуальной психологии:
настоящая первичная травма — это само начало жизни. Именно оно вырывает органическую материю из абсолютного покоя неорганического состояния, создавая напряжение, которое может быть снято только смертью.

Деструктивность, которой служит человеческая агрессивность,
— это в конечном счёте неизбежная деятельность, направленная на возвращение к начальной тотальной неподвижности. С этой точки зрения агрессия является неудержимой. Опыт войны, утрат и разрушений произвёл на Фрейда столь глубокое воздействие, что в «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) он допускает существование автономного, биологически обусловленного влечения, призванного растворить живую материю и вернуть её к абсолютному покою неорганического мира. Жизнь становится переходным эпифеноменом, в котором влечение к жизни, как на горизонте чёрной дыры, создаёт объекты, формирует их, подобно современным скульпторам, работающим с песком, — но эти объекты, как подчёркивает Фрейд, всегда остаются преходящими. Самые большие наши психические боли — это утраты: потеря близких. Позвольте завершить словами Никола Пелуффо: «Я думаю, что Мастер (Фрейд) хотел сказать, что если бы объекты не исчезали, то либидо никогда бы не освобождалось, и в мире для субъекта никогда не возникало бы ничего нового. Исчезновение объектов необходимо для того, чтобы либидо, освободившись, могло инвестировать (или, я бы сказал, изобретать) новые и создавать “другие музыки” (отношения), чьи периферические резонансы ускользают из водоворота навязчивого повторения. Потеря создаёт то, что делает жизнь прекрасной; она открывает те синапсы, в которых улавливается момент творчества. Остальное неподвижно и ждёт своего исчезновения».