Самоповреждение и психопатологическое развитие: отношение к телу в динамике подросткового возраста

IV Научно-практическая онлайн Конференция

 Тело. Психика. Травма.

Реальность тела: между симптомом и наслаждением.

28-29 марта 2026

Самоповреждение и психопатологическое развитие: отношение к телу в динамике подросткового возраста

Бруна Марци

«Хотелось бы, чтобы не существовало промежуточного возраста
между десятью и двадцатью тремя годами,
или чтобы юность проспала весь этот промежуток;
ибо в это время нет ничего,
кроме как беременеть девушек,
поносить старших, воровать и драться»
Шекспир, Зимняя сказка

Это слова великого поэта, написанные четыреста лет назад, но остающиеся актуальными и сегодня.

В своём докладе на этой конференции я кратко рассмотрю следующие вопросы:

• основные характеристики подросткового возраста как переходного этапа от детства к взрослости;
• роль телесных изменений;
• депрессию и аутоагрессивные отыгрывания;
• разбор клинического случая.

Всё чаще можно услышать, что подростковый период удлинился: говорят о пост- или поздней подростковости. В Европе, и особенно в Италии, молодые люди поздно начинают работать— устойчиво не ранее тридцати лет — и наблюдается тревожное снижение рождаемости. Чрезмерное внимание к этому феномену с социологической точки зрения может привести к недооценке психобиологических аспектов подросткового развития, которые необходимы для более глубокого понимания разнообразия связанных с ним явлений.

Заслуга Фрейда (1905) состоит в том, что он признал существование инфантильной пре-генитальной сексуальности; и только после публикации Трёх очерков по теории сексуальности подростковому возрасту был придан статус стадии, завершающей психосексуальное развитие, после латентной фазы.

С наступлением пубертата, под воздействием гормонального созревания, активируется генитальная сексуальность и начинается постепенный поиск объекта (партнёра) вне семьи, с которым возможно реализовать сексуальное желание и репродуктивную функцию. Эта схема может показаться на первый взгляд простой и лишённой проблематики, если не учитывать, что внезапная активация гормональной системы влечёт за собой значительные физические изменения и необходимость заново пройти и реорганизовать психосексуальное развитие — от рождения до латентного периода.

Телесные изменения, связанные с появлением вторичных половых признаков — волосы, грудь и бёдра у девушек; голос, волосы и половые органы у юношей — требуют серьёзной работы по реорганизации образа собственного тела. Не случайно подростки часто выглядят неуклюжими и несогласованными в движениях. Даже наиболее спортивные или занимающиеся видами деятельности, требующими координации, в повседневной жизни совершают действия, в которых заметна трудность в оценке силы или пространственных параметров собственного тела.

Возникает необходимость интегрировать телесную схему и образ себя с происходящими изменениями, отказаться от объектов любви детства и прежних способов удовлетворения. Чувство идентичности ослабевает, а Я становится более хрупким, лишённым опоры в первичных аффективных инвестициях, для которых ещё трудно найти замены.

Страх — и одновременно желание — отделиться от всемогущей архаической матери, утверждая собственную автономию, может приводить либо к отрицанию своей эмоциональной и материальной зависимости, либо к отрицанию собственных агрессивных и сексуальных желаний.

Это и есть контекст, в котором возникает риск в подростковом возрасте.

Перед лицом высоких требований к зрелости, росту и ответственности, исходящих извне, мощных влечений, идущих изнутри, а также стремительных соматических изменений, могут возникать регрессии и использование архаических защитных механизмов, характерных для довербального периода, когда разрешение проблем осуществлялось через действие, без доступа к символизации и формальному мышлению.

Вернёмся теперь к более детальному рассмотрению депрессивной проблематики в подростковом возрасте.

Депрессия в подростковом возрасте часто характеризуется также наличием самоповреждающего и суицидального поведения. Говоря о таких формах поведения, важно подчеркнуть, что речь идёт об отыгрывании, то есть о переходе к действию.

Что же понимается под самоповреждающим поведением без суицидальной направленности?

DSM-5 определяет NSSI (не суицидальное самоповреждение) как преднамеренное нанесение ущерба поверхности тела, способное вызвать кровотечение, синяки или боль, при ожидании, что повреждение приведёт лишь к лёгкому или умеренному физическому вреду (без суицидального намерения).

Наиболее распространённой формой является умеренное, не приводящее к летальному исходу повреждение, которое субъект наносит себе повторно, посредством порезов, ожогов или скарификаций, часто препятствуя процессу заживления. Поведение обычно начинается в раннем подростковом возрасте (12–14 лет) и может продолжаться до начала взрослой жизни.

Было показано, что такое поведение может быть связано с пограничными расстройствами личности и диссоциативными состояниями, при которых манипуляции с телом выступают как попытка восстановить контакт с реальностью. Однако существуют и данные, указывающие на отсутствие обязательной связи с тяжёлой психопатологией.

Так, исследование Cerruti, Presaghi и Manca (2012), проведённое в Римском университете «La Sapienza» на выборке из 365 студентов факультета психологии, показало, что в большинстве случаев самоповреждающее поведение не связано с психопатологией, а присутствует у молодых людей с определёнными личностными чертами: импульсивностью, открытостью новому опыту, эмоциональной лабильностью, склонностью к самонаказанию, а также с нарушенным восприятием собственного тела и трудностями в отношении к нему. Результаты исследования совпадают с данными, полученными в других европейских странах, а также в США и Канаде.

Что касается этиопатогенеза, самоповреждение выявляется у травмированных субъектов — ветеранов войн, жертв физического и сексуального насилия, у подростков проживавших в интернатах, а также у молодых с опытом утраты, пренебрежения, небезопасной привязанности и нарушениями ментализации (Van der Kolk, 2015).

Из этого краткого обзора вырисовывается весьма широкая картина, в рамках которой невозможно дать однозначный ответ на вопрос, кто и почему причиняет вред собственному телу. В связи с этим становится крайне трудно отвечать на запросы родителей, которые обращаются за помощью и зачастую ищут своего рода «магическую формулу» — как в диагностике, так и в лечении.

Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что самоповреждение является типичным поведением подросткового возраста, и его начало совпадает с пубертатом. Также известно, что оно чаще встречается у девушек — аналогично анорексии, с которой может сочетаться. В клинической практике самоповреждение часто сопровождается руминациями по поводу собственного тела, нарушениями пищевого поведения, а также злоупотреблением алкоголем и психоактивными препаратами.

Ещё одной специфической характеристикой данного поведения является нанесение стойкого, необратимого повреждения поверхностным тканям тела — коже.

Связь с татуировками и пирсингами также представляется весьма значимой. За последние 15–20 лет татуировки и пирсинг получили столь широкое распространение во всех возрастных группах, что приобрели характер социального феномена. Они стали своего рода модой, подобно использованию социальных сетей: их отсутствие может восприниматься как признак социальной несостоятельности.

Однако этот факт не должен отвлекать от психодинамического понимания феномена. То, что явление широко распространено, само по себе не лишает его психического смысла.

Bolmida (2001) рассматривает татуировки и пирсинг, как и другие формы изменения эпидермиса, как попытку защитить психический аппарат от избытка напряжения. Известно, что после переживания боли возникает временное чувство облегчения — как при порезах, так и при других формах воздействия на кожу.

Автор также рассматривает кожную поверхность как обширную эрогенную зону, способную, посредством механизмов смещения, принимать и перерабатывать потребность в снижении напряжения, вызванного агрессивными и сексуальными возбуждениями. Эти импульсы в пубертате особенно интенсивны и трудно поддаются контролю: перенос на новые объекты вне семьи ещё затруднён, а возврат к объектам детства становится опасным.

Но почему именно кожа? И почему воздействие на неё носит необратимый характер?

В само повреждающем поведении, как правило, поражаются участки тела, которые легко доступны, но при этом могут быть скрыты. Здесь проявляется отличие от татуировки, в которой преобладает демонстративный компонент. Субъект, наносящий себе повреждения, испытывает амбивалентное желание одновременно показать и скрыть своё травмированное тело. Возможно, что поражаемый орган представляет собой обращение агрессивных и сексальных влечений против самого себя.

Постфрейдистские авторы, начиная с Винникотта (1974), придавали большое значение ранним взаимодействиям между матерью и ребёнком. С их точки зрения, недостаточность материнской заботы — понимаемой как физическое и психическое присутствие, а также способность к устойчивому эмпатическому удержанию — делает ребёнка неспособным сформировать чувство безопасности и доверия, необходимое для развития самоуcпокаивающих функций и ментализации телесных потребностей.

Именно это позволяет ребёнку выйти из состояния нарциссической всемогущности, различить себя и объект, начать переносить фрустрацию и, главное, не переживать её как самопричинённую.

Согласно Anzieu (1985), кожные стимуляции — прикосновения, трение, массаж — подобно кормлению, являются формами материнской заботы, которые не только создают приятные ощущения, но и формируют коммуникативный код, позволяющий младенцу выстраивать нарциссическую сомато-психическую оболочку — так называемое «Я-кожа», от которой начинается формирование объектных отношений.

Формирование устойчивого Я, таким образом, зависит от наличия внешнего контейнирующего объекта, воспринимаемого на сенсорном уровне через кожу. В дальнейшем сенсорные переживания сначала переживаются как принадлежащие матери-себе, а затем — как относящиеся к отдельному объекту.

Если функция контейнирования оказывается недостаточной — вследствие реального отсутствия матери или её «ложного присутствия», скрывающего агрессию и бессознательную враждебность — кожа может сохраняться как привилегированное место выражения агрессивных и либидинальных влечений.

В пубертате, когда, как известно, активизируются не только эдипальные динамики, но и прегенитальные стадии развития, может происходить бессознательное воспроизведение отношений диады мать–ребёнок, с колебаниями между потребностью в удержании и желанием отделения.

В этой перспективе самоповреждение может рассматриваться как агрессивное отыгрывание, направленное против этого «Я-кожа / мать-себя», в котором инкапсулирован травматический опыт — рана, не поддающаяся символизации и вербализации. Её можно только разыгрывать в действии, поражая ту часть тела, где она переживается.

История Марины

Несколько лет назад ко мне обратились родители подростка, у которой, наряду с другими формами аутоагрессивного поведения, наблюдался неконтролируемый импульс к порезам и ожогам. Они связались со мной после того как,  обнаружили у дочери яркие порезы на ногах и руках. Мать, охваченная тревогой, отреагировала бурной агрессией, избив дочь, а затем испытала сильное чувство вины. Родители не могли понять девушку: её поведение казалось им необъяснимым и лишённым всякой логики.

Марина, по-видимому, не проявляла ярких эмоциональных реакций даже на серьёзные события, происходившие в семье. Иногда она была послушной, иногда — оппозиционной и неуважительной. Трудности начались при переходе в старшие классы. В этот период семья переехала в другой город, и девушке пришлось сменить школу и заново выстраивать круг общения.

Первоначально Марина достаточно спокойно приняла смену обстановки. Она быстро включилась в компанию сверстников, употреблявших алкоголь и психотропные препараты. Это опасное сочетание способно вызывать спутанность сознания, а иногда возбуждение и агрессивность. Именно в этом контексте одна из подруг, уже имевшая опыт, «ввела» её в практику порезов. В семье этого не заметили, поскольку повреждения наносились на скрытые участки тела.

В другой раз Марина вернулась домой в состоянии алкогольного опьянения с небольшой татуировкой. Родители встревожились, но объяснили случившееся исключительно влиянием «плохой компании».

Следует отметить, что оба родителя были крайне заняты своей профессиональной деятельностью, часто были в командировках.

В итоге они приняли решение отправить дочь в престижную швейцарскую школу, стремясь обеспечить ей высокий уровень образования, но одновременно неявно признавая трудности в воспитании подростка, не соответствующего их идеальному образу дочери. На предсознательном уровне присутствовало также желание дистанцироваться от неё.

Можем предположить, что решение об отдалении содержало и бессознательную попытку разорвать семейное навязчивое повторение, которая прослеживалась на протяжении нескольких поколений как по материнской, так и по отцовской линии. Речь шла о филогенетической травме, которую можно обозначить как «отсутствие фигуры отца».

Данные о семейной истории, собранные в ходе бесед с родителями, оказались ключевыми для понимания психологического состояния Марины и позволили избежать соблазна интерпретировать её поведение в рамках жёстких диагностических категорий.

Внимание психоаналитика к судьбам нескольких поколений может дать важную информацию о раннем опыте и объектных отношениях, характерных для данной семейной системы, а также выявить феномен семейного навязчивого повторения — передачи травматического опыта из поколения в поколение.

Позвольте мне пояснить: тема трансгенерационного повторения травмы обсуждалась многими авторами, от Фрейда С. (1913) до Шютцемберга А. (1993). Все они согласны с повторением травмы из поколения в поколение. Однако вопрос о том, как происходит передача и что наследуется, остается открытым.

Среди психоаналитиков нашей школы Мануэла Тартари пишет: «Наследуется и передается склонность к использованию определенных защитных механизмов и знакомство с психобиологическим выражением определенных желаний» (Тартари, ноябрь 2018 г.).

Н. Пелуффо  интересовался в передачи травмы уже в 1987 году писал, что: «Для преодоления травмы требуется несколько поколений…» «…гипотеза состоит в том, что навязчивое повторение формируется в течение коротких периодов (несколько поколений), которые являются пределом длительности филогенетического источника влечения травматического комплекса, поддерживающего напряжение навязчивого повторения

Я предлагаю гипотезу о том, что встреча партнёров, несущих сходные переживания на онтогенетическом и филогенетическом уровнях, приводит к их взаимному усилению и резонансу, затрудняя переработку травмы у следующего поколения.

Так, например, в парах, происходящих из семей с выраженной склонностью к инцестуозным динамикам, даже при отсутствии прямого инцеста может сохраняться соблазняющее отношение к детям. В результате у последних могут формироваться сексуальные торможения. Бессознательное послание внутри семьи можно выразить формулировкой: «выход из клана запрещён».

В случае Марины, как по материнской, так и по отцовской линии, на протяжении нескольких поколений наблюдалась утрата отца — вследствие смерти или ухода — что вынуждало матерей брать на себя всю ответственность за воспитание детей, сопровождаемую амбивалентными чувствами.

В определённых исторических условиях дети могли представлять не только ограничение личной свободы, но и угрозу выживанию. В многодетных и, бедных семьях нередки были случаи передачи ребёнка другим родственникам или обеспеченным людям, то есть фактического изгнания из семьи.

В подобных ситуациях ребёнок, несмотря на обвинение матери за утрату отца, может интериоризировать вину и направлять её на себя в форме мазохистических действий.

Как уже было отмечено, Марина также была отправлена вдали от семьи.

Удалённость от дома, семьи и друзей сопровождалась развитием депрессивных состояний, оппозиционностью по отношению к окружению и трудностями в отношениях с одноклассниками. Марина сообщала родителям о своём неблагополучии, однако их ответы воспринимались ею как несинхронные.

Даже когда она начала отправлять фотографии своих порезов, родители склонны были минимизировать происходящее, объясняя это нормальным процессом адаптации и убеждая её, что со временем всё наладится.

Ситуация резко ухудшилась, когда отец покинул семью, начав жить с другой женщиной — событие, которое можно рассматривать как повторение семейной травмы.

Реакция Марины была крайне тяжёлой: внешне она казалась замороженной и безразличной, но внутри переживала бурю противоречивых эмоций, среди которых доминировала агрессия по отношению к матери, воспринимаемой как источник всех решений и всех бед.

В моменты большей рефлексии она могла признать, что её порезы направлены на то, чтобы ранить и наказать мать.

Связь между самоповреждением и различными формами атаки на тело навела меня на размышления о книге Николая Лилина (2012) «Сибирское воспитание» в которой описываются татуировки сибирских преступников — изображения, нанесённые на кожу, отражающие их собственную историю и историю предков. Это истории травм — физических и психических: ранения, ампутации, голод, холод. Символический язык выражения — изображения, а носителем выступает кожа, как будто указывая на то, что страдание переживается телом.

Именно тело становится местом, где подросток переживает конфликт: тело, которое быстро изменяется, является источником возбуждения и эдипальных желаний, потенциально реализуемых и потому вызывающих страх и чувство вины. Это также тело взрослого, ставящее подростка в почти равное положение с взрослым, при сохраняющейся эмоциональной зависимости.

Но, как уже отмечалось, именно кожа — в контексте концепции «Я-кожа» Анзьё — становится местом, где отзывается рана, оставленная «ложным присутствием» матери.

В этих действиях проявляются импульсивность подростка, трудности в контроле эмоций, вызов взрослым и самому себе — как доказательство способности выдержать боль и кровь.

Однако здесь присутствует и попытка самоисцеления, которая выражается в поиске симбиотического и недифференцированного отношения, в которой зарегистрирована травма.

Марина продолжает искать эту связь в матери, а также в её заместителях — ровесниках, с которыми она разделяет переживания одиночества и покинутости. И делает это единственным доступным ей способом — через действие.

В одном из последних эпизодов самоповреждения  она попыталась спровоцировать разрыв с молодым человеком, изменив ему с его другом. Этот поступок можно интерпретировать как попытку реконструкции эдипальной триангуляции, а также как воспроизведение сценария отвержения.

Она переживает тревогу покинутости, которая ослабевает лишь когда при встречи с молодым человеком Марина испытывает сильное желание порезать себя, но не может этого сделать, он берёт лезвие и вырезает своё имя на её коже.

Именно в этот момент она переживает состояние, близкое к экстазу и говорит:
«Я так хотела найти человека, с которым можно разделить эту близость — теперь мы одно целое».

© Bruna Marzi
 

Библиография

Anzieu D. Le Moi-peau. Bordas, Paris, 1985.

Bolmida PL. (2001). Il tatuaggio come difesa dall’angoscia schizoide. Le incognite dello sviluppo. Bollettino dell’IIM n. 31-32

Cerruti R., Presagi F. e Manca M. (2012) Deliberate Self-Harm Behavior Among Italian Young Adults: Correlations With Clinical and Nonclinical Dimensions of Personality. American Journal of Orthopsychiatry (Vol. 82, N. 3, 298-308).

Favazza A., Rosenthal R., (1993) Diagnostic issue in self-mutilation. Hospital and Community Psychiatry, 44, 134-139,

Freud S. (1905) Tre saggi sulla teoria sessuale. Opere vol. IV. B. Boringhieri, Torino, 1984.

Freud S. (1925) Inibizione, sintomo, angoscia. Opere, vol. 10.B, Boringhieri, Torino, 1980.

Freud S. (1913) Totem e tabù. Vol.  B. Boringhieri, Torino, 1984.

Lilin N. (2012) Storie sulla pelle. Einaudi, Torino.

Manca M. (2012) Attacchi al corpo in adolescenza: ridefinire i confini corporei o sfida evolutiva? Telematic review Psychomedia http://www.psychomedia.it/pm/lifecycle/adolesc/manca.htm

Peluffo N. (1991) Il comportamento incomprensibile dell’adolescente come manifestazione dell’immagine filogenetica. Bollettino dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi, Tirrenia Stampatori, Torino

Peluffo N. (1976) Micropsicoanalisi dei processi di trasformazione. Book’s Store, Torino.

Peluffo N. (1989) Il ruolo dell’immagine filo-ontogenetica nella relazione transfert-contro-transfert. In Caillat V.&Vigna D. Dalla psicoanalisi alla micropsicoanalisi. Borla, Roma, 1990.

Schützenberger A. (1993), La sindrome degli antenati, Di Renzo Editore, Roma, 2000.

Tartari M. (2018) Trauma filogenetico e ricerca genealogica. Workshop Micropsicoanalisi: tecnica e pratica clinica, Bergamo 5-9 novembre 2018

Van Der Kolk B. ( 2014) Il corpo accusa il colpo. Mente, corpo e cervello, nell’elaborazione delle memorie traumatiche. Cortina, Milano, 2015.

Winnicott. D.W. (1974) Gioco e realtà. Armando Editore, Torino, 2005.