ПСИХОДИНАМИЧЕСКАЯ ОСНОВА РАССТРОЙСТВ ПИЩЕВОГО ПОВЕДЕНИЯ

Отрывок из доклада, представленного автором на конгрессе «Вселенная ожирения. За пределами веса…», состоявшемся в Рокка-д’Арче (провинция Фрозиноне) 24 июня 2011 года.

Ещё в далёком 1953 году профессор James McConnell, психолог University of Michigan, начал свои эксперименты с планариями — животными, относящимися к группе турбеллярий плоских червей. Эти черви являются одними из самых простых животных, обладающих, однако, тем, что можно назвать зачаточной нервной системой, с достаточно чётко определяемой анатомической структурой, организованной в ганглий нервных клеток. Кроме того, у них есть необычная особенность: будучи разрезанными пополам, они воспроизводятся в виде двух новых особей — независимо от того, отделена ли голова или хвост. Хвост восстанавливает голову с её элементарным «мозгом», а голова регенерирует хвост. Более того, планарии — каннибалистические черви: при необходимости они питаются особями своего же вида.
Профессор Макконнелл начал систематическую работу по обусловливанию планарий: он подвергал их воздействию светового стимула, за которым сразу следовал электрический разряд, вызывавший у них сокращение.

После приблизительно ста подобных аверсивных стимулов сформировалось условное научение: планарии начинали сокращаться уже при одном лишь световом раздражителе, без последующего электрического импульса; таким образом, у них сформировался условный рефлекс.
Спустя несколько лет, в 1956 году, профессор разделил пополам группу обусловленных особей и позволил им регенерировать. Планарии, сохранившие в одной из половин головной ганглий и затем восстановившие хвост, продемонстрировали сохранение памяти об условном стимуле, причём это сохранение отмечалось и в последующих генерациях. Однако исследовательская группа была крайне удивлена, обнаружив, что и те планарии, которые регенерировали, начиная с хвостового отдела — то есть сформировали новый головной ганглий, — демонстрировали аналогичную степень обусловленности. Это свидетельствовало о том, что память о стимуле не локализуется исключительно в зачаточной нервной системе.
В 1961 году профессор Макконнелл совместно с двумя ассистентами возобновил свои эксперименты. Они взяли группу планарий, обусловили их стандартным способом, затем нарезали на фрагменты и скармливали эти фрагменты другим, ранее необученным планариям. Было установлено, что новые особи демонстрировали чёткую реакцию на световой стимул. Эксперимент многократно воспроизводился в условиях двойного слепого контроля, при строгом сокрытии от исследователей идентичности как «каннибалистических» планарий, так и контрольных интактных особей. Результаты оставались неизменными: по крайней мере в случае планарий становилось очевидным, что память может быть поглощена, переварена и ассимилирована. Для профессора Макконнелла это означало, что память представляет собой материальную субстанцию — по существу, молекулу — и, следовательно, может быть перенесена из одного организма в другой. Можно было бы предположить, что подобное явление является своеобразным исключением, характерным лишь для низших организмов и не распространяющимся на млекопитающих. Однако это не так.
В Университете Лос-Анджелеса Фрэнк Бабич, Аллан Якобсон, Сюзанн Бубаш и Энн Якобсон после обучения крыс распознаванию щелчка открытия кормушки и формированию подходящей реакции даже при отсутствии пищи извлекли у них мозг и выделили из него рибонуклеиновую кислоту. Затем полученную РНК вводили в брюшную полость необученных животных. Эти животные, опосредованно используя память погибших особей, демонстрировали идентичную степень обусловленности к звуковому стимулу (Differential-Approach Tendencies Produced by Injection of RNA from Trained Rats, Allan L. Jacobson, Frank R. Babich, Suzanne Bubash and Ann Jacobson, Science 29 October 1965: Vol. 150 no. 3696 pp. 636-637).
В 2009 году Араи и соавт. завершили новое, концептуально значимое исследование: мыши в возрасте 15 дней в течение двух недель содержались в среде, характеризующейся частым появлением новых объектов, высоким уровнем социальной интеракции и выраженной добровольной двигательной активностью (так называемая обогащённая среда, enriched environment, EE).
Экспериментальные данные показали, что долговременная потенциация (long-term potentiation, LTP) синапсов, критически важных для процессов памяти и обучения, сформировавшаяся у матерей вследствие раннего воздействия среды, насыщенной стимулами, обнаруживалась и в следующем поколении — даже при том, что потомство никогда непосредственно не подвергалось данным стимулирующим условиям Arai J. A., et al. Transgenerational rescue of a genetic defect in long-term potentiation and memory formation by juvenile enrichment. Journal of Neuroscience 29 (5), 1496-1502, 2009).
Другой показательный эксперимент, направленный на демонстрацию передаваемости приобретённого опыта и навыков, был проведён в 1982 году Филипом Э. Моррисом и Джоном М. Битоном в рамках программы нейронаук и кафедры психиатрии Университета Алабамы в Бирмингеме (США). В данном экспериментальном исследовании авторы продемонстрировали, что введение экстракта мозга, полученного от мышей, обученных выполнению специфических задач, полностью необученным животным приводило к значительному облегчению выполнения этих задач по сравнению с контрольной группой. «Исследование показывает, — пишут авторы, — что некий фактор (специфический или неспецифический), ассоциированный с поставленной задачей, был перенесён» (Facilitation of an operant task in the rat following injection of whole brain extract, Philip E. Morris, John M. Beaton, Neurosciences Program and Department of Psychiatry University of Alabama in Birmingham, Birmingham, AL 35294, USA, 1982, Pharmacology Biochemistry and Behavior, Volume 19, Issue 2, August 1983, Pages 241-244).
Перейдём теперь к напоминанию о том, что первый акт питания совпадает с самым началом нашей онтогенетической жизни. Сперматозоид, завершивший процесс созревания во время прохождения по половым путям самки, встречается с яйцеклеткой в ампулярном отделе маточной трубы. Запускается акросомная реакция: акросомальная и плазматическая мембраны сперматозоида сливаются, формируя поры, через которые высвобождаются литические ферменты, расщепляющие яйценосный кумулюс и прозрачную оболочку яйцеклетки.
Таким образом, можно утверждать, что жизнь начинается с процесса пищеварения. Наше психодинамическое путешествие в диаде «психика — питание» может осуществляться как по географической траектории — от рта к анусу, так и по хронологической — от первых дней жизни до завершения психосексуального развития. В общих чертах психосексуальное развитие человека проходит путь от стадии отсутствия объектов (хотя сегодня известно, что внутренние объекты присутствуют уже при рождении, но переживаются как продолжения «Я») к стадии, на которой объекты существуют для инкорпорации. Стадией без объектов является первичный нарциссизм; его сексуальные цели носят исключительно аутоэротический характер.
Первое позитивное инстинктивное поведение по отношению к желаемому объекту заключается в сокращении дистанции между объектом и субъектом и завершается его проглатыванием (позднее эта потенциально опасная активность ограничивается помещением объекта в рот с целью присвоения, инкорпорации). В многочисленных аналитических процессах мне удавалось наблюдать повторное переживание пациентами этой чрезвычайно мощной первичной каннибалистической тяги, направленной на то, чтобы «вместить в себя мир» и тем самым устранить тревогу, связанную с не-Я.
Высокотравматичные события, затрагивающие данную стадию, если они приводят к дезинтеграции формирующегося незрелого «Я», создают предпосылки для развития шизофрении во взрослом возрасте. В более благоприятном — условно говоря — варианте, если они всё же позволяют сформироваться «Я», которое постоянно ищет первичного удовлетворения и не переносит значимых фрустраций, диктуемых принципом реальности, это ведёт к возникновению зависимостей.
Соответственно, первое негативное инстинктивное поведение по отношению к объекту, воспринимаемому как угрожающий, состоит в увеличении дистанции и его выплёвывании (в дальнейшем — в устранении посредством дефекации). Нет сомнений в том, что оральность является основой всякой инкорпорации; однако сходные цели предполагаются — и подтверждаются клиническим материалом — для каждой эрогенной зоны: мы сталкиваемся со зрительными, кожными, дыхательными и слуховыми интроекциями.
В диалоге «субъект — объект» в оральной фазе усиливается амбивалентность, уже присутствующая во внутриутробной жизни, обусловленная тем, что Никола Пелуффо обозначил как «динамику удерживания–изгнания». Отношение к пище превращается в язык общения между ребёнком и родителями, в поле взаимодействия, а нередко — и борьбы.
Один пациент, сумевший возобновить сексуальную жизнь после 14 лет непрерывного воздержания благодаря краткой интенсивной фокусной психоаналитической терапии, так описывает свои пищевые проблемы: «Я не смог иметь свою мать, поэтому имею её только через еду. У меня нет любви, нет женщины, я не влюблён: я всё ещё застрял на этом образе матери, и чтобы всегда держать её внутри себя, я без остановки поглощаю пищу». Следует добавить, что мать этого молодого человека покинула его в период острого эдипова конфликта, отправившись работать кормилицей в другой населённый пункт.
Она отдавала свою желанную грудь другому — неизгладимая оральная измена и одновременно фокус почти неразрешимого ядра фиксации. В действительности это расставание породило столь мощную тревогу уничтожения, что данный мужчина не мог надолго удаляться от материнского «гнезда», не испытывая интенсивнейшую тревогу смерти вследствие пищевой депривации.
С этой точки зрения следует помнить: всякий раз, когда активируется «оральный поток», отношение с объектом приобретает характер отношения выживания, а утрата этого объекта погружает человека в состояние смертельной тревоги, обусловленной отсутствием питания. Мать — одна, она является источником пищи, и её исчезновение подобно исчезновению солнца. Иначе трудно объяснить ту тревогу, которая нередко лежит в основе суицидального поведения многих подростков, устанавливающих полностью симбиотические (оральные) отношения с объектом и буквально ощущающих себя умирающими и лишёнными надежды, когда оказываются покинутыми любимым. Пища может принимать любую символическую функцию.
Одна пациентка после драматической утраты сына значительно прибавила в весе: ей не удавалось похудеть, причём, как впоследствии выяснилось, этот вес в точности соответствовал весу погибшего ребёнка, утрату которого она не смогла психически переработать. Она орально инкорпорировала его и носила внутри себя в фантазматической форме; никакие диеты не приносили результата до тех пор, пока не пробилась бессознательная репрезентация утраты и — спустя пятнадцать лет после события — не открылся процесс переживания горя.
Нередко задействуется защитный механизм смещения, определяемый Лапланшем и Понталисом как «…перенос акцента, интереса или интенсивности одной репрезентации на другие репрезентации, изначально малоинтенсивные, связанные с первой посредством ассоциативной цепи».

Показательным примером в этом отношении может служить случай женщины, у которой постепенно сформировалась тотальная идиосинкразия к фруктам — прежде всего к персикам с бархатистой кожицей, с которыми она не могла выносить даже зрительного контакта. Врачи с детства говорили об аллергии, однако современные иммунологические методы вынудили их признать очевидное: отсутствовали как аллергическая реакция, так и то, что сегодня определяется как пищевая непереносимость.
Переломный момент в данном случае (который, впрочем, являлся лишь одним из множества аспектов) наступил во время анализа фотографии, на которой мать пациентки кормит её с ложечки. Детальное иконическое рассмотрение изображения с использованием увеличительных линз позволило женщине восстановить всю агрессию, возникшую во взаимодействии с ложно присутствующей матерью — своего рода «пустым мешком», которая, подобно автомату, начала прикорм фруктами после периода, когда девочку кормила кормилица. Эта кормилица была ласковой и, по сути, спасла ребёнка от психоза.
Отвращение к кожице персика оказалось агрессивным отвращением к матери — к её инертной руке, державшей холодную ложку, не несущую аффекта. Ниже приведён небольшой фрагмент клинического материала: «Я не ем фрукты: ненависть и рвотное чувство, которые у меня вызывает фрукт, очевидно, те же самые, что я испытываю по отношению к своей матери! [рыдает] Должно быть, я бесила её до крайности, когда отказывалась есть фрукты: видимо, это был мой единственный способ отомстить за внутриутробный, фетальный дискомфорт. Я до сих пор нахожусь в том же состоянии, что и в том животе. Фрукты вызывают у меня отвращение, меня от них тошнит. Мне противно! Я не могу к ним прикасаться! Консистенция персика вызывает у меня отвращение, особенно когда его надкусывает моя мать. Мне следовало бы сказать: “Мне противна моя мать”, а не “мне противны фрукты”. Иначе почему человек должен быть буквально в отчаянии только потому, что ему противны фрукты?»
Пища является зашифрованным бессознательным языком. Достаточно вспомнить, например, феномен компульсивной привязанности к «маминому» еде. Известно, что многие дети отказываются есть что-либо, не имеющее знакомого вкуса материнской кухни — даже если бы это было приготовлено Гуальтьеро Маркези. Привязанность к привычным блюдам, стереотипность меню представляет собой вариант инцестуозной привязанности к семейному филуму, форму нарциссической защиты. Не случайно при благоприятном развитии она ослабевает в постподростковом возрасте, когда значительная часть либидинозных инвестиций переносится на объект вне семьи.
Очень часто эти попытки индивидуации и дистанцирования бессознательно саботируются матерями: запасы пищи, которыми они снабжают детей, аналогичны «бесплатной дозе», выдаваемой дилером клиенту, пытающемуся отказаться от зависимости. И, поверьте, это вовсе не фигура речи.

Written by: Quirino Zangrilli © Copyright

Adattamento del testo in lingua russa: Nadezhda Teplova
Адаптация текста на русский язык: Теплова Надежда