В один осенний день 1995 года, по случаю ежегодного Симпозиума, организованного Эмануэлем Анати (Emanuel Anati), директором Центра Доисторических Исследований в Капо-Ди-Понте (Centro Camuno di Studi Preistorici), я задал профессору вопрос о происхождении нынешних жителей Капо-Ди-Понте (коммуна в Италии, в провинции Брешиа области Ломбардия). И спросил его, является ли местное население автохтонным (коренной по происхождению); он ответил мне: «Какие автохтоны? Автохтонов не существует». Будучи палеоэтнологом, в его специфической области он является одним из сторонников единого происхождения Homo Sapiens. Эта теория, известная как диффузионизм (направление в этнологии, культурологии и археологии, которое рассматривает развитие культур как процесс заимствования и распространения культурных элементов (идей, технологий, обычаев) из одного центра в другие), утверждает, что современные люди появились в Рифтовой долине, то есть в Восточной Африке между Танзанией и Кенией, и распространились по всему миру. Причину побудившую оставить их своего места происхождения мы не знаем. Высказываются различные гипотезы — от засухи до демографического взрыва, от исчезновения фауны до эпидемий, катастроф, вплоть до нашествия крыс. Достоверным является то, что куда бы он ни пришёл, другие виды гоминид (семейство приматов, включающее больших человекообразных обезьян) исчезали, включая неандертальца, который был самым близким кузеном, но который, к несчастью для него, был генетически несовместим с Sapiens sapiens. Поэтому он не смог выжить, даже в скрещиваниях, и исчез.
И всё же типичным жителем Европейского Союза был неандерталец. Сильный, очень крепкий, прекрасно приспособленный к климату той эпохи, он, однако, имел одну проблему. Он был охотником на крупных зверей, плотоядным, даже каннибалом (возможно), но он не сумел приспособиться к изменениям в питании, вызванным изменениями климата.
У него стачивались зубы, и он не мог питаться должным образом, вследствие чего также снижалась рождаемость; он не мог смешиваться с Sapiens sapiens, и поэтому был вынужден исчезнуть. И вот «другой» распространился повсюду. В этой перспективе иностранцев не должно бы существовать, и, в долгосрочной перспективе, даже среди автохтонов (местных жителей).
С психологической точки зрения вещи обстоят немного иначе. Например, потомки арабов, которые живут веками на Сицилии или в Испании (или в других местах), не являются иностранцами, тогда как являются таковыми арабы новой иммиграции. Можно было бы сказать, что быть считаемым не-иностранцем — это вопрос, связанный с длительностью пребывания в каком-либо месте и с возможностью быть понятым или нет, используя систему вербальной или письменной коммуникации, общую для большинства традиционных жителей места. Проблема, которой, конечно, не имеют собаки или кошки, которые используют коды коммуникации обонятельные, сенсорно-моторные или звуковые. Быть иностранцем, следовательно, — это скорее культурное, чем природное состояние, и существуют случаи, когда определённая популяция, перемещённая из одной страны в другую, становится параметром для определения того, кто является иностранцем, а кто нет. Я говорю о растительной популяции во взаимодействии с человеческой. Например, итальянец ест макароны с томатами, немец — картофель и т.д. Это стереотипы, подтверждённые статистикой, и потому с точки зрения экспериментальной психологии они «научные». И это тоже правда!
Но не так давно! Паслёновые прибыли в Европу далеко после открытия Америки. Томат родился в Америке и затем распространился по всему миру. И как же можно сказать итальянцу, особенно южанину, что помидор не является автохтонным и что до примерно 1500 года «пуммарола» (томатный соус) не существовала, и что даже спагетти не родились в Италии? И что, следовательно, символ Италии — спагетти с помидорами, то блюдо, которое все едят с удовольствием, но которое также служило уничижительным обозначением для указания на итальянцев во Франции («маккерони»), — не существовало. Довольно забавно отметить, что два «иностранца» (помидор и спагетти) — один американец плюс один китаец — становятся нашим национальным символом. И даже перец чили не существовал, поскольку и он «американец». Я мог бы продолжить с англичанами: их «tea» — индийский. И с немцами и их «Kartoffeln». Картофель — американский и был введён в Испанию в 1570 году; но тогда будет ли он американским?
Конечно, цвет — мощный показатель, который сильно влияет на суждение об иностранце. Китайская и японская форель имеют жёлтый тон. У них цветные точечки, как у форелей (fario) из наших рек, но они жёлтые. Ихтиолог сможет объяснить нам этот феномен, но для меня это загадка. Как загадка и то, что человеческое существо появилось только в Африке. Несложно сказать, что необходимые условия, чтобы этот переход произошёл, существовали только в том месте: но всё же?
М. Вольпофф (M. Wolpoff) и А. Торн (A. Thorne), в своей теории «канделябра», или много региональной эволюции, утверждают, что Homo erectus, то есть архаический Homo sapiens, рождается в Африке несколько миллионов лет назад. От этого вида современный человек развился бы независимо в нескольких регионах, сохранив отличительные характеристики региона. Таким образом объясняется морфологическая непрерывность, отмеченная в Азии, Океании и Африке между Erectus, Sapiens-arcaico и Sapiens.
Наконец, существует теория «артикулированной эволюции», или гибридизации-замещения, предложенная Г. Брауэром (G. Brauer) и разделяемая И. Коппенсом (Y. Coppens), Б. Пиком (B. Picq) и Б. Вандермершем (B. Vandermeersch), которая принимает единое происхождение современного человека, но включает в него также миграции и скрещивания. Эти три теории теперь, кажется, подтверждены в своей базовой части: едином происхождении Homo sapiens и его африканском происхождением.
Генетические различия, как утверждает Кавалли-Сфорца (Cavalli-Sforza), были бы лишь частично вопросом региональной адаптации, потому что углублённые исследования показали, что такие различия могут быть значительнее внутри одной и той же популяции, чем те, что наблюдаются между разными популяциями; тем не менее, если рассматривать достаточно широкий временной горизонт, человеческий состав, созданная миграциями и скрещиваниями, должна в долгосрочной перспективе становиться всё более однородной. Точка зрения Кавалли-Сфорца (Cavalli-Sforza) и других генетиков, кажется, идёт в этом направлении, хотя и утверждает, что, рассматривая определённые генетические маркёры, можно с некоторой вероятностью обнаружить генетические происхождения индивида, или, по крайней мере, те популяции, к которым он наверняка не принадлежит по линии происхождения. Быть иностранцем в этом случае было бы не совсем вопросом культуры, но также немного вопросом природы. Хоть и природы частичной. Homo sapiens sapiens, но без маркёров… и, следовательно, вероятно, не идентичный другому, который маркёры имеет. Очень маленькое различие, которое, однако, не препятствует возможностям скрещивания, — что, тем не менее, было бы невозможным с другим приматом, например, с бонобо, и даже с другим Sapiens, неандертальцем, генетическое различие которого минимально.
Исследовательская группа Свенте Паабо и Маттиаса Кригса (Svante Pääbo e Matthias Krings) смогла извлечь фрагмент ДНК из 376 нуклеотидов из плечевой кости скелета, найденного в 1856 году в долине Неандер близ Дюссельдорфа и хранящегося в геологическом музее Бонна. В исследованном фрагменте ДНК 55 оснований различны между человеком и шимпанзе. Между современным человеком и неандертальцем основы (единицы) различия составляют 27. Теперь, если правила генетического расчёта верны, разделение между человеком и шимпанзе произошло 5 000 000 лет назад, а то между современным человеческим существом (Sapiens sapiens) и его родственником — 600 000 лет назад. Это означает, что уже 600 000 лет как Sapiens sapiens и Sapiens neandertalensis разделены, то есть больше не существовало возможности гибридов; если бы мы сегодня захотели реконструировать неандертальца путём селекции, мы бы не смогли. С биологической точки зрения человеческое существо, очень похожее на нас даже в отношении духовной жизни, было бы столь чуждым (иностранным), что не могло бы быть полезным для сохранения вида, несмотря на существование возможностей сексуального взаимодействия. И всё же мы могли бы быть ему друзьями, чувствовать его нашим братом, даже влюбиться в него; но если бы мы были последней оставшейся человеческой парой на Земле, судьба Homo erectus в его двух спецификациях — Neandertal sapiens и Sapiens sapiens (если не считать каких-либо технологических чудес, связанных с биогенетикой) — была бы предрешена. С биологической точки зрения быть иностранцем означает, в конечном счёте, быть несовместимым: частично — когда речь идёт о сохранении индивида (пересадки от Sapiens sapiens «a» к Sapiens sapiens «b»), или полностью — когда речь идёт о сохранении вида (от Sapiens sapiens «a» к Sapiens Neandertal «b»).
На этом месте мы могли бы также завершить рассуждение, если бы не то, что биологическая переменная — не единственная, и что существуют психологические механизмы, как я уже упомянул раньше, которые в конечном счёте служат, я имею в виду метафорически, чтобы обмануть ригидность тела. Или, возможно, я не должен говорить «метафорически», а защитно или замещающе — чтобы обманывать соматическое, заменяя ригидность органов гибкостью функциональных сложных структур. Этими психическими защитными механизмами являются проекция и идентификация, которые — в отношении управления объектными отношениями, которые нам указывают на «чужого», то есть вызывают переживание чужака (другого по отношению к нам) или не вызывают — имеют функцию адаптивной регуляции, аналогичную той, которую М. Жуве (M. Jouvet) указывает нам в отношении сна-сновидения (сон R.E.M. — сон), который появляется у гомойотермных животных (животные, которые способны поддерживать постоянную температуру тела, независимо от температуры окружающей среды).
Лабораторные эксперименты в отношении деятельности не только биологической, но также психической (сновидения) позволяют великому учёному молекулярной онеирологии сделать некоторые размышления, среди которых одно чрезвычайное: у гомойотермов (включая Homo sapiens sapiens) клеточное обновление, которое прекращается в конце фетальной жизни (эмбриональной), заменяется сновидческой активностью. Следовательно, точка зрения М. Жуве (M. Jouvet) состоит в том, что полезная для продолжения адаптации и выживания информация, не имея возможности обновляться посредством удвоения мозговых клеток (что не происходит), сохраняется по психическому (кибернетическому) пути, посредством психобиологической деятельности: сон-сновидение. Для М. Жуве (M. Jouvet) появление парадоксального сна в ходе эволюции совпало с появлением гомойотермии. Переход от пойкилотермии (эволюционная адаптация вида или состояние организма, при котором температура тела живого существа меняется в широких пределах в зависимости от температуры внешней среды. Это характерно для большинства беспозвоночных животных, а также для рыб, амфибий и рептилий) к гомойотермии (от эктотермов к эндотермам) сопровождается изменениями также в мозге и в организме (значительное увеличение энергетических процессов — митохондрий — которые позволяют переход от брадиметаболизма (состояние, при котором все метаболические процессы в организме протекают медленнее обычного) к тахиметаболизму (состояние при котором организм быстро расходует энергию, интенсивно потребляет кислород, имеет высокую температуру тела, быстро переваривает пищу, активно двигается и быстро реагирует)).
Фундаментальный феномен произошёл на уровне мозга: пока у пойкилотермов нейрогенез продолжается всю жизнь, у гомойотермов он исчезает. У млекопитающих нейрогенез завершается в конце созревания мозга. В течение первых недель жизни у человеческого новорождённого.
На основании исследований, проведённых Бушаром (Bouchard) на человеческих близнецах, другими исследователями — относительно пения соловьёв и, в частности, на обычных мышах, было выявлено, например, что каждый родоначальник линии мышей демонстрирует паттерны (формы) быстрых движений глаз во время сна–сновидения, которые характерны для расы. Скрещивание разных рас и гибридов приводит к появлению идентичных или промежуточных паттернов. Этот феномен сходства обнаруживается очень отчётливо также у человеческих монозиготных близнецов, в то время как он не существует у дизиготных (разнояйцевые близнецы́ (многояйцевые, гетерозиго́тные или дизиго́тные) — результат многоплодной беременности, возникшей вследствие оплодотворения двух и более яйцеклеток и развития двух или более плодов (близнецов)).
Гипотеза, которую поддерживает М. Жуве (M. Jouvet), состоит в том, что парадоксальный сон может осуществлять итеративное генетическое программирование у видов, у которых нейрогенез прекращается в конце онтогенеза. Согласно его гипотезе, периодическая онейрическая активность (которая особенно заметна во время парадоксального сна) представляла бы собой итеративное программирование бессознательных реакций, которые ответственны за личность и за межиндивидуальные различия поведения у субъектов, находящихся в одинаковых условиях окружающей среды. В конечном счёте, по крайней мере неявно, М. Жуве (M. Jouvet) даёт определение психизма, подобное тому, которое даёт Сильвио Фанти (Silvio Fanti). То есть психическим является то, что в человеке не происходит строго из соматического, по крайней мере прямо проверяемым образом, и не объясняется простой экстраполяцией законов биологии. Стоило бы остановиться на этом вопросе, но я предпочитаю обратиться к некоторым частным случаям, связанным с ним и с психическими механизмами проекции и идентификации. Например, по какой причине человеческое существо должно чувствовать братом дельфина, до такой степени, чтобы не есть консервированный тунец из-за страха, что он может содержать мясо дельфина, и в то же время нисколько не заботиться о миллионах человеческих детей, которые ежедневно уничтожаются посредством добровольных абортных практик и судьба которых неизвестна? Конечно, не потому, что дельфин — млекопитающее; млекопитающие также коровы, кролики, овцы и т. д. Вероятно, дельфин, фантазматически — я должен бы сказать онейрически — для многих людей является менее чуждым, менее «Чужаком», чем собственный ребёнок, который содержит часть собственного генетического наследия. Грубо выражаясь, я бы сказал «наплевав» на биологию и генетику, психика прокладывает парадоксальные пути, которые заставляют нас закрывать дверь не то что перед иммигрантом, но даже перед надоедливым родственником. Но зато заставляют нас принимать с распростёртыми объятиями, как альтер эго, товарища по идеологии, который иногда, едва мы поворачиваемся спиной, нас же и подстерегает с ударом. Своего рода акула, переодетая в дельфина, которая нас съедает.
Не прибегая к сложным объяснениям идейного наследования (энергетико-пульсионного наследования, отражающегося на качестве и количестве попыток, которое тоже существует и действительно), можно немного поразмышлять над феноменом сновидения. Теперь уже известно, что детские сны населены животными и что сами дети, как до рождения, так и после, живут, чувствуют и рассуждают подобно животным.
В утробе ребёнок живёт, чувствует и двигается в водной среде, и, несомненно, сенсорно-моторные следы, которые он сохраняет в своих зачатках памяти, касаются также и водных переживаний. Только что, в отличие от рыб, дети видят сны. Когда после рождения они будут способны воспринимать представление о водном существе, называемом рыбой, они смогут воспроизвести свои внутриутробные моторные ощущения (сохранённые в памяти) во сне, в котором, например, Мама-Дельфин является главной героиней. Вытесненное желание съесть грудь матери трансформируется в сновидения. В бодрствующей жизни будут существовать ночные остатки, которые по бессознательному ассоциативному пути разовьют переживание родства по отношению к дельфину, который станет табуированной пищей. Эта фраза немного сжата. Скажу только, что ночные остатки — это остатки тех напряжённых фрагментов, энергию которых сновидческая попытка не смогла полностью связать (исчерпать), и которые, следовательно, изливаются как элементы активного программирования в повседневной жизни.
Все мы хорошо знаем табуированную связь между правилами морали и отношением к тотемическому животному. Для нас, западных людей, есть собачье мясо — это почти каннибализм, однако можно дойти до того, чтобы его съесть, если сновидческая фантазия запланировала это на следующий день. На практике может быть принято решение сходить в какой-нибудь азиатский ресторан, где использование такого продукта не запрещено, и его съедят, возможно, даже не отдавая себе в этом отчёта. Бессознательное будет удовлетворено. С филогенетической и онтогенетической точки зрения эти парадоксы направляются той энергетико-пульсионной структурой, которая в микропсихоанализе определяется как Образ. В Образе собраны более или менее травматические переживания, которые человечество прошло в своём эволюционном развитии и которые отражаются в энергетических и пульсионных гранях, образующих базовое ядро, относительно которого структурируется онтогенетический Образ. То есть тот совокупный набор представлений и аффектов, которые происходят из более или менее травмирующих переживаний, происходящих в течение внутриутробной жизни и в самые первые месяцы жизни. Грани онтогенетического и филогенетического Образа пользуются бинарностью «Оно — бессознательное», чтобы проявляться, и это проявление происходит как для Фанти, так и для Жуве (хотя последний и не говорит об Образе) во время сна-сновидения. Это означает, повторяю, что ночные остатки определённых представлений и аффективных переживаний, заключённых в Образе (для Фанти) и в программах памяти (для Жуве), уточняются во сне и оживают в сознательных поведениях бодрствования.
Например, общее неудовлетворение, которое охватывает некоторых американских матерей (или матерей других стран), продолжается возникновением у дочерей бессознательного и даже предсознательного переживания неполноты, самоуничижения, за которым следует глубокое желание изменения, принимающее затем направление некоторых идеальных моделей, предлагаемых масс-медиа. И вот тогда проекции, происходящие из филогенетического и онтогенетического бессознательного, найдут места связывания для вероятной интроекции-идентификации не в конкретных физических лицах (бабушке, тётке, учительнице и т. п.), а в структурах, назовём их материальными, заранее сформированных, представленных со своим специфическим телом. Результатом будет то, что внучка станет переживать бабушку или учительницу как чужую (чужестранку), в то время как будет ощущать неотразимое влечение к идеальному представителю всемогущего искусственного существа: к кукле Барби. Я прочитал в одном популярном еженедельнике невероятную новость, а именно, что пятнадцать тысяч американских девочек моложе восемнадцати лет подверглись в 1997 году операциям пластической хирургии. Модель, на которую ориентируются эти «тинейджеры», — кукла Барби. Известный писатель Нантас Сальваладжо (Nantas Salvalaggio), комментируя новость, рассказывает о двадцатилетней техасской девушке по имени Кристи, которая доверительно сообщает интервьюеру: «Я потратила триста миллионов у десяти разных пластических хирургов; к восемнадцати годам я уже перенесла четыре операции на носу и сделала себе грудь, щёки, подбородок, веки, шею и ягодицы». Комментарий писателя таков: «очевидно, что эти экстравагантные молоденькие девушки должны были вырасти в очень особенных семьях», которые, очевидно, подписывали чеки, не оказывая ни малейшего сопротивления». То есть они разделяли попытку своих дочерей. С психоаналитической точки зрения ясно, что подобное поведение находит соучастие семьи; это должна быть семья, в которой переживания потери и кастрации настолько мощны, что позволяют искать телесные изменения, сравнимые с теми, которые могли бы быть достигнуты с помощью трансплантации. Только что в данном случае не трансплантация осуществляется (тем более что нельзя было бы с уверенностью сказать, что именно трансплантировать, кроме как фаллический фетиш), а скорее перенос на множество модифицирующих хирургических вмешательств бессознательной попытки устранить переживание кастрации. Иначе говоря: если невозможно «трансплантировать» фаллическую мощь, то хотя бы получить эстетическое совершенство, основанное на неодушевлённой модели. Эта неодушевлённая модель больше не является чужаком, но является даже Воссоздателем в том смысле, что эти пятнадцать тысяч девушек попытались воссоздать себя по образу и подобию Барби. В этом смысле образ Барби — это воплощение счастья и безопасности для небольшой группы людей, которые осознают себя через определённые черты, которые являются неотъемлемой частью концепции Барби. Клана «Барби».
С другой стороны, даже в Библии, творение природы, Вечный, создаёт всех животных парами, и в ходе этого процесса также создаёт мужчину и женщину. Однако впоследствии можно сказать, что он реконструирует то, что создал, воссоздавая Адама по своему образу и подобию. Затем он воссоздаёт Еву, усиливая один из атрибутов Адама (его ребро). В современных терминах, Он осуществляет клонирование атрибута, который, будучи идентичным атрибуту Вечного, является божественным атрибутом и содержит в себе всю фаллическую мощь. Этот атрибут тотемного отца преобразуется в женщину, которая, по сути, и является тем, кто производит потомство. Это воссоздание, которое Т. Райк (Th. Reik ) интерпретирует как следы обряда перехода, образует своего рода психическое родство между творцом и сотворёнными, подобное тому, которое описано в Библии, где подчёркиваемой чертой является родство, в Всемогуществе Вечного Творца, между божественным художником и его произведением. Это объясняет нам эмоциональный импульс, который способны породить некоторые произведения искусства. Можно влюбиться в Джоконду или же можно её испортить — в зависимости от смещения чувств, которое осуществляется по отношению к этой картине. Вероятно, Леонардо да Винчи (Leonardo da Vinci) при жизни вызвал бы у таких людей те же аффективные движения, что и его произведение, чья психологическая характеристика (для определённых личностей) — это сексуальная двусмысленность (неоднозначность).
Для тех, кто так или иначе знаком с психоанализом, будет нетрудно понять, что я говорю о явлении, которое называется «трансфер» (по-итальянски «traslazione») — перенос бессознательных чувств, становящихся сознательными по отношению к аналитику во время психоаналитической сессии. Эти чувства выражаются посредством ментальных движений (а иногда и конкретных), то есть мыслей, фантазий, образов, идей, которые делают актуальными и узнаваемыми забытые или вытесненные моменты внутриутробной-инфантильной и пубертатной жизни. Часто они идут по пути сновидения и обращаются к онейрическим объектам, которые могут быть не только животными (всех видов, включая человеческое существо), но и неодушевлёнными объектами (шкаф, вешалка, ванна, бутылка и т.д.). Эти объекты, полностью независимо от символики, могут быть просто ассоциативными индукторами моментов жизни, насыщенных аффектом, изолированных в психизме субъекта, но составляющих психические формы (паттерны), которые, в зависимости от их пульсации, будучи далее перенесёнными, заставят нас влюбиться в вазу и пнуть супругу/супруга: совершенно чужого. Гораздо более чужого, чем ваза. И этот феномен, нужно сказать, происходит не исключительно во время психоанализа или микропсихоанализа, а всегда, в жизни: без нашего ведома. И это то, что с психологической точки зрения отличает, пусть даже только на мгновение, кто является чужим от того, кто не является; то есть от того, кто автохтон: из той же земли. Однако для психики (души) качество земли относительно, субъективно, преходяще и противоречиво, поэтому колебание этих двух атрибутов (чужой и автохтон) непрерывно и может одновременно затрагивать один и тот же объект. Этот факт существует всегда и часто плохо переносится и отрицается людьми.
© Nicola Peluffo
Adattamento del testo in lingua russa: Nadezhda Teplova
Адаптация текста на русский язык: Теплова Надежда
Atti del Seminario del 14 maggio 1998 “La tutela del minore straniero tra il rispetto delle differenze e l’integrazione sociale” A cura di Liliana Bal Filoramo e Antonella Saracco, Ed. Celid, Torino.
Bibliografia:
Anati Emanuel, Il Museo immaginario della preistoria, Jaca Book Milano 1995.
Gelliy Robert, L’enigme de Neandertal, Sciences et Avenir, n° 542,1992
Kiner Aline, Le nouveau visage de Neandertal, Sciences et Avenir , n° 590, 1996
Coppens Yves, Notre arbre généalogique? C’est un bouquet !, Sciences et Avenir, n° 590, 1996.
Rossion Pierre, L’homme avant l’homme de Chauvet, Science et vie, Edition speciale (La grotte de la Combe d’Arc), 1994.
Jouvet Michel, La natura del sogno, ed. Theoria, Roma-Napoli, 1992.
Il Prof. Nicola Peluffo è nato a Genova-Sampierdarena il 14 giugno 1930. Dopo essersi laureato a Genova nel 1955 in Scienze politiche con una tesi in Storia, completa la formazione psicologica e psicoanalitica iniziata a Milano, in Svizzera a Ginevra, quella micropsicoanalitica a Couvet (Neuchâtel). Libero docente e poi professore incaricato stabilizzato di Psicologia Sociale diventa professore associato confermato di Psicologia Dinamica presso la Facoltà di Psicologia dell’Università di Torino. Autore di due volumi (Micropsicoanalisi dei processi di trasformazione, Torino, Book’s Store, 1976 e Immagine e fotografia, Borla, Roma, 1984) e di oltre cinquanta pubblicazioni scientifiche. E’ stato collaboratore al laboratorio di ricerche in psicologia genetica del Institut des Sciences del’education dell’Università di Ginevra (direttore Jean Piaget), ricercatore e docente di psicologia sociale presso l’Istituto di Scienze sociali di Genova (direttore Luciano Cavalli) collaboratore alle ricerche dell’Istituto di Psicologia Sperimentale e Sociale di Torino (direttore Angiola Masucco Costa), collaboratore alle ricerche del Centro di Psicologia dell’Olivetti SpA di Ivrea (Coordinatore ricerche Francesco Novara, direttore Cesare Musatti). Fondatore e Capo Scuola della micropsicoanalisi in Italia, membro didatta della Società internazionale di micropsicoanalisi (presidente onorario Silvio Fanti). Già Direttore dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi, fin dalla sua costituzione nel 1984, e responsabile scientifico della sua rivista teorica, il Bollettino dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi.
Il Prof. Peluffo si è spento a Genova il 7 febbraio 2012
Никола Пелуффо
Профессор Никола Пелуффо родился в Генуе-Сампьедарене 14 июня 1930 года. Окончил факультет политологии в Генуе (1955) с диссертацией по истории.
Психологическое и психоаналитическое обучение, начатое в Милане, он продолжал в Швейцарии в Женеве, а микропсихоаналитическое в Кюве (Невшатель).
Он был преподавателем, а затем профессором социальной психологии, доцентом динамической психологии на факультете психологии Туринского университета. Является автором книг «Микропсихоанализ трансформационных процессов» (1976) и «Изображение и фотография» (1984) и более пятидесяти научных публикаций.
Сотрудник исследовательской лаборатории генетической психологии Института педагогических наук Женевского университета (руководитель Жан Пиаже), исследователь и преподаватель социальной психологии Института социальных наук в Генуе (руководитель Лучано Кавалли), научный сотрудник Института экспериментальной и социальной психологии в Турине (руководитель Анджиола Масукко Коста), научный сотрудник Центра психологии Olivetti SpA в Иврее (координатор исследований Франческо Новара, руководитель Чезаре Мусатти). Основатель и руководитель школы микропсихоанализа в Италии, преподаватель Международного общества микропсихоанализа (президент Сильвио Фанти). Директор Итальянского института микропсихоанализа с момента его основания в 1984 г. и научный руководитель теоретического журнала, Bollettino dell’Istituto Italiano di Micropsicoanalisi.
Профессор Николо Пелуффо скончался в Генуе 7 февраля 2012 года.
