Фотокомпозиция Луки Зангрилли ©
Несколько месяцев назад я был поражён телевизионным проектом, который документировал огромные организационные, финансовые и человеческие усилия, предпринятые для спасения пингвинов, подвергшихся угрозе экологической катастрофы, вызванной очередным затоплением нефтяного танкера (рано или поздно мы утонем в нефти). Тысячи добровольцев тратили свои человеческие, финансовые ресурсы и своё время, работая до изнеможения, чтобы спасти этих симпатичных морских птиц.
Конечно, излишне подчёркивать, что и я, как многие, люблю животных: я живу, вместе со своей семьёй, с двумя симпатичными котами, Элвисом и Пепе, с которыми у меня интенсивные аффективные отношения. И я глубоко ценю бескорыстные усилия, предпринятые этими великодушными людьми.
Дело в том, что в завершении той же телепередачи, почти отвлечённо, был показан видеоматериал, где можно было видеть тысячи африканских детей в лагере беженцев, медленно умирающих от голода и жажды: там не было никакого массового присутствия добровольцев. Если не считать международные организации со своим персоналом и немногих религиозных и гражданских добровольцев, сотни тысяч, вероятно миллионы детей и взрослых человеческого вида остаются умирать каждый год в равнодушии других индивидов того же вида. Что-то не так?! — я задал себе вопрос и попытался понять.
Мои размышления привели меня к тому, что, прежде всего, необходимым условием для совершения жеста любви является установление процесса идентификации (трудно испытывать жалость и сострадание к блоку гранита, который дробят до разрушения, поскольку очень трудно идентифицировать себя с ним; и тогда как подавляющее большинство из нас не особенно страдает, убивая пчелу или комара, которые нам досаждают, нам было бы очень сложно убить собаку, кошку, не говоря уже о шимпанзе).
Мне помогло чтение одной прекрасной статьи (которую я надеюсь вскоре сделать доступной для пользователей «Наука и Психоанализ») Николы Пелуффо под названием «Иностранец или автохтон (местный)?». В ней Профессор задавал себе вопрос, подобный моему, спрашивая себя: «По какой причине человеческое существо должно ощущать братом дельфина — до такой степени, что не ест консервированный тунец из страха, что он может содержать мясо дельфина — и при этом совершенно не заниматься миллионами человеческих детей, которые ежедневно уничтожаются посредством добровольных абортивных практик и судьба чьей плоти неизвестна?»
Конечно, не потому, что дельфин — млекопитающее; млекопитающими являются также коровы, кролики, овцы и т.д. Вероятно, дельфин, фантазматически — я должен сказать сновиденчески — для многих людей является менее «чужим», менее «иностранцем», чем собственный ребёнок, который содержит часть собственного генетического наследия. Грубо говоря, я бы сказал: «назло биологии и генетике психика прокладывает парадоксальные пути, которые заставляют нас закрывать дверь не только перед иммигрантом, но даже перед надоедливым родственником».
Пелуффо предполагает, что критерии «братства» и «различия» существенно влияются процессами идентификации и проекции. Только это, добавляю я, может объяснить, как человек со светлой кожей, живущий в индустриализированном Западе, может легче идентифицировать себя с пингвином, чем с индивидом своего же вида, но с тёмной кожей, говорящим на другом языке.
Мы должны, следовательно, найти значимые сходства между тем, что мы есть или чем мы были, и пингвином. Если мы внимательно обдумаем это, нам не составит труда установить, что каждый из нас был пингвином: неуклюжим свёртком с едва намеченными конечностями, живущим в водной среде (матке), часто подвергающимся экологическим катастрофам (гораздо более частым, чем считается! беременности, которые доходят до конца, — меньшинство по сравнению с теми, которые прерываются как по естественным причинам, так и по травматическим).
Внутриутробные травмы оставляют очень чёткий след в формирующейся психике. На такие повышения напряжения плод отвечает единственными средствами, находящимися в его распоряжении: двигаясь, пытаясь отдалиться от травматического стимула. Тем не менее избыточное напряжение, которое невозможно будет устранить посредством этой элементарной защитной активности (движения плода), сформирует следы памяти.
Тем не менее, избыточное напряжение, которое не может быть высвобождено посредством этого базового защитного механизма (движений плода), образует следы памяти. После завершения внутриутробного периода ребёнок постепенно начинает видеть всё более структурированные сны, возможно, даже о пингвине, попавшем в беду и умирающем, которого пытается спасти главный герой сна.
Нет ничего сильнее неисполненного детского желания: сила настолько мощная, что может побудить взрослого человека пересечь океан, чтобы спасти сестру или брата другого вида, попавшего в беду в ледяном море Антарктиды.
Adattamento del testo in lingua russa: Nadezhda Teplova
Адаптация текста на русский язык: Теплова Надежда
